Между тем Перестройка продолжалась, и кто бы как бы к ней не относился, все уже начинали видеть в ней, хоть, может быть, и временную, но всё-таки реальность. Кравченко в неё совсем не верил («Вы думаете, что это всерьёз? Наивный вы! Ведь это же игра. Поиграют ещё немного, и всё назад вернётся», — говорил он мне ещё ранее), но понимал, что в этой замути возможно выловить и рыбку покрупнее: раз они называют это перестройка, надо и самому — так думал он — под шумок что-нибудь перестроить. Он запирался в кабинете с узким своим активом и строил план создания объединения: «Книга» — «Искусство» — «Изобразительное искусство» — Типография № 5, — всё это, разумеется, под своим генеральным руководством…
А директор Всесоюзной книжной палаты Юрий Владимирович Торсуев затеял иную перестройку. Чуя, видимо, что Кравченку библиография тяготит, задумал от неё его избавить, то есть библиографию у Кравченки отнять и вернуть её в лоно Книжной палаты, создав для этого новое библиографическое издательство «Книжная палата» и увязав всё это опять же в Научно-производственное объединение «Всесоюзная книжная палата», куда войдут собственно Палата, новое издательство, НИИ книги и Типография № 9.
Кравченко каждую неделю свой перестроечный проект пересматривал, менял, боясь сосредоточиться не на самом успешном, а Торсуев в свою одну идею впился и сумел (с помощью Комитета) провести её через постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР. В директора же нового издательства «Книжная палата» Торсуев выбрал отчего-то Алексея Курилку.
Тут я не знаю (да мне и не очень это было интересно), как они сошлись, кто к кому обратился… Всё же вышли они из одного гнезда — ЦК ВЛКСМ! Но Курилко после моего доклада так проникся ко мне, что поведал о прокте Торсуева и прибавил в конце, что главным редактором у себя в новом издательстве видит только меня.
Я встретился с Торсуевым, рассказал ему, за что меня турнули из Комитета и почему с Кравченко мы не сошлись, и этими откровенностями понравился Юрию Владимировичу. Оказалось, что пока я перед ним исповедовался, Торсуев периодически, тихонечко, чтобы я не увидел, казал Курилке поднятый большой палец.
16 июня 1987 года (после утверждения коллегией Госкомиздата СССР) я был принят в порядке перевода из издательства «Книга» на должность главного редактора — первого заместителя директора издательства «Книжная палата».
А несколько раньше, в самом начале лета, во втором часу дня, ещё в издательстве «Книга», отправились мы пообедать в Академию общественных наук при ЦК КПСС. Академия располагалась в пяти минутах ходьбы от издательства, и Курилко, наш главный редактор, как человек «причастный» раздобыл нам туда временные пропуска — мне и второму зам. главного. Всё дело было в том, что в академии имелась партийная столовая, где блюда из лучших продуктов и всякие деликатесы отпускались за малые деньги: этот ленинский стиль как и всегда господствовал в стране, хотя уже и набирала обороты перестройка.
Спустившись с нашего третьего этажа и проходя крохотный симпатичный издательский «холл», увидел я у стеклянной вахтёрской конуры юную женщину, спрашивающую у вахтёра, как ей пройти в отдел кадров.
Я люблю объяснить, если знаю, особенно дамам, но вахтёр раньше меня ответил, что пройти нельзя, но можно позвонить.
— По какому вопросу? — спросил её вахтёр.
Она искала работу. Мне стало любопытно, и я задержался, сказав коллегам, что, мол, догоню.
Вахтёр набрал номер, спросил и сразу пробурчал:
— Вакансий нет.
Юная безо всякого вздоха повернулась идти, а я сказал, чтобы она, если может и если желает, на всякий случай подождала бы меня полчаса. И побежал догонять идущих обедать.
Искательница меня, представьте, дождалась. Звали её Виктория, и она была согласна на любую работу. Правда, ничего подходящего для работы в издательстве делать не умела. Даже не печатала на пишущей машинке.
— Но почему же в издательство?
— Не знаю… Хочу!
Это мне понравилось. Да и понять было можно. На шестой части мировой нашей суши располагалось тогда всего-то двести с небольшим издательств, и каждый, кто так или иначе приобщён был к этому миру, наглухо закрытому для многих миллионов прочих, овеян был таинственным и притягательным флёром.
Даже кино и театр не могли идти в сравнение, хотя тоже полны были тайн (и может быть, более сладостных!), но ведь они — потом — впускали нас всё-таки в залы, где вся их магия давалась напоказ…
Издательства были коварней: они выбрасывали на прилавки множество книг, наполненных шелестящей пустотой, и совсем чуть-чуть, практически тайно, производили шедевры, которые бесследно исчезали, оставляя за собой возбуждённые толки, летучие ароматы и несвершившиеся предвкушения какого-то неясного греха.
Бывали тогда, конечно, и другие учреждения, куда не все попасть стремились, но к тем, кто там служил, относились с почти священным трепетом. Говорили, что жительствовал в Москве даже некий врач-гинеколог, который при первом знакомстве на вопрос о роде его занятий отвечал, чуть помедлив:
— Вообще-то… Я работаю в органах!
Очень был востребованный специалист.
Нет, нет, я вовсе ни тогда не полагал, да и сейчас не полагаю, что юная дама, случайно зашедшая в роскошное издательство «Книга», обо всём этом думала именно так, но всё же ей чего-нибудь подобного могло же хотеться… Ведь само даже слово издательство, как и слово кино или театр, могло же в хорошенькой головке её рождать предощущения чего-то необыкновенного, куда как будто бы и хода нет, а люди как-то попадают…
Втиснувши её в свой крохотный кабинетик, я позвонил в отдел кадров.
— Конечно, — ответил мне кадровик, бывший ответственный работник Народного контроля СССР в ранге союзного министра, — если вы так считаете… Да, есть у нас в штате одна свободная вакансия — курьер. Ставка шестьдесят рублей.
Моя ставка, к примеру, была триста двадцать.
— Я согласна, — сразу сказала Виктория.
Ах, да. Я же ещё не сказал, как выглядела юная женщина по имени Виктория, какова она была собой.
Вообще не лишена приятности. Да, приятность была, и эту её приятность, кажется, ничто не портило. Всю Викторию сразу не очень-то я и разглядел, но приятность отметил. Пожалуй, если приятность её была бы хоть чем-то подпорчена, я мог и не остановиться, это правда. Но думаю, что и теперь, по прошествии дней, сама Виктория, меня уже неплохо знающая, могла б, надеюсь, подтвердить, что и тогда я не был искателем красоток, состоящих к тому же в административной от меня зависимости. Хоть — грешен — некрасивых избегаю. Тут повторю, что не была Виктория какой-то уж такой красивой, но и не портило её ничто! Я ведь даже и не заметил, как упомянул о хорошенькой её головке.
