Зимой она носила какие-то душегрейки, пелеринки, несколько штук сразу, одна на другой. Когда ей предлагали папироску, из этой груды мохнатых обверток быстро, словно язычок муравьеда, вытягивалась сухонькая ручка, цепко хватала ее и снова втягивалась.
Когда-то ей было дано прозвище Белая Дьяволица. Ей это очень нравилось. Ей хотелось быть непременно злой. Поставить кого-нибудь в неловкое положение, унизить, поссорить.
Спрашиваю:
– Зачем вы это делаете?
– Так. Я люблю посмотреть, что из этого получится.
В одном из своих стихотворений она говорит, что любит игру. Если в раю нет игры, то она не хочет рая. Вот эти некрасивые выходки, очевидно, были ее „игрой“.
Какие-то немцы, большей частью выходцы из России, писали ей почтительные письма. Как-то она прочла мне:
„Представляю себе, как вы склоняете над фолиантами свой седой череп“.
Этот „седой череп“ долго нас веселил».
Вместе с Тэффи дружили с Зинаидой Николаевной старый дипломат И.Г. Лорис-Меликов и молодой поэт Виктор Момченко, о котором Гиппиус с затаенной, какой-то девичьей усмешкой говорила:
– Это мой друг номер первый.
А самым последним другом Зинаиды Николаевны была кошка – безобразная, с длинным голым хвостом, дикая и злая. Ее подарил «номер первый». Все называли ее просто «Кошшшка». Именно так, с тремя «ш». Она всегда сидела на коленях Зинаиды Николаевны и при виде гостей быстро шмыгала вон из комнаты.
Зинаида Николаевна в последние месяцы своей жизни много работала по ночам – писала книгу «Дмитрий Мережковский», и это очень ее утомляло. К работе она относилась как к долгу перед памятью «Великого Человека», бывшего спутником всей ее жизни. Мережковского она и впрямь ценила необычайно высоко, что было даже странно в женщине такого острого, холодного ума и такого иронического отношения к людям. Должно быть, она действительно очень любила его… как могла и как умела.
Закончить книгу о Дмитрии Сергеевиче Зинаида Николаевна не успела – у нее отнялась правая рука. Последние дни она лежала молча, лицом к стене, и никого не хотела видеть.
И если боль ее земная мучит.
Она должна молчать.
Ее заря вечерняя научит.
Как надо умирать…
Умирая, уже не открывая глаз, в полусознании она все искала руками, тут ли ее Кошшшка…
Кошка лежала рядом.
9 сентября 1945 года Зинаида Николаевна скончалась, пережив мужа на четыре года. И ей тоже исполнилось 76. Ох уж эти странные совпадения возрастов смерти меж родственными сердцами…
Кстати сказать, после смерти мужа Зинаида Николаевна была немного не в себе. Она едва не покончила с собой – пыталась выброситься из окна. Но вдруг успокоилась, уверяла всех, что Дмитрий Сергеевич жив, что приходит к ней и разговаривает с нею. И ждет ее, но не торопит, уверяет, что дождется…
Ну, слава богу, видимо, дождался. Разве могло быть иначе?
Ее смерть вызвала целый взрыв самых разных эмоций среди еще остававшихся в живых русских эмигрантов. Те, кто ненавидел Зинаиду Николаевну и искренне считал ее ведьмой, даже не верили в ее смерть: приходили, чтобы лично убедиться в том, что она мертва, стучали по гробу палками. Те, кто уважал и ценил ее (трудно сказать – «любил»…), видели в ее смерти конец целой эпохи. Семидесятипятилетний Иван Бунин, никогда не приходивший на похороны, все же преодолел свой панический страх перед всем, что касалось мира иного, и явился на панихиду.
Зинаиду Николаевну похоронили на русском кладбище Сен-Женевьев-дю-Буа, рядом с Мережковским.
Потом Иван Алексеевич Бунин рассказывал жене:
– Пятьдесят лет тому назад я в первый раз выступал в Петербурге и в первый раз видел ее. Она была вся в белом, с рукавами до полу, и когда поднимала руки – это было похоже на крылья. Это было, когда она читала: «Я люблю себя, как Бога!» – и зал разделился – свистки и гром аплодисментов. И вот, красивая, молодая, а сейчас худенькая старушка…
Говорят, впрочем, что там, куда все уходят и куда даже когда-нибудь (мыслимо ли это, возможно ли представить?!) уйдем и мы, люди снова обретают свой молодой и прекрасный облик. Наверное, Зинаиду Николаевну тешило и грело перед смертью только это. Страшного суда она не боялась. «Загробная жизнь ею не отрицалась, но чтобы Господь Бог взял на себя смелость судить Зинаиду Гиппиус – это даже допустить было нелепо», – вспоминала вечная насмешница Тэффи.
Ничего смешного тут нет. «Есть люди, которые как будто выделаны машиной на заводе, выпущены на свет Божий целыми однородными сериями, и есть другие, как бы „ручной работы“, – и такой была Гиппиус», – гениально отозвался о ней Георгий Адамович.
В наше время выразились бы так: «Ручная работа! Теперь таких не делают!»
Как это ни печально, не делают-таки…
* * *
Под занавес вспомним еще раз Нину Берберову, ту самую даму-мемуаристку, к юной, нежной и удивительной красоте которой была когда-то давно неравнодушна (платонически и эстетически) Зинаида Николаевна. Как правило, женщины с возрастом не умнеют. Есть в них это самосохранительное свойство! Но некоторым все же дано, повзрослев (скажем так), хоть чуточку понять (или попытаться понять) другую женщину, которая прошла когда-то тем же путем отрешения от молодости, и красоты, и радости, и надежд…
Понять – и пожалеть. Простить. Или попросить прощения?
Может быть, там им зачитывается это?
Надо думать, Берберовой зачлось – за такие-то стихи, так прямо и названные – «ПАМЯТИ З.Н. ГИППИУС»:
Я десять лет не открывала старой.
Коробки с письмами ее. Сегодня.
Я крышку подняла. Рукою тонкой.
Все эти бледные листы она.
Когда-то написала мне на радость.
Там бабочка случайная дремала.
Среди стихов, среди забытых слов.
Быть может, пять, быть может, десять лет…
И вдруг, раскрыв оранжевые крылья.
(Напомнив рыжеватость тех волос),
Она из тьмы ушедших лет вспорхнула.
И в солнце унеслась через окно.
В лучистый день, в лазурное сегодня.
Как будто камень отвалила я.
У входа в гроб давно глубоко спящей…
Кстати, Брюсов тоже очень понравился Зинаиде. Причем до такой степени, что она даже позволила своей сестре Татьяне, художнице, сделать его портрет, который Валерию Яковлевичу пришелся по вкусу. Сейчас портрет находится в Доме-музее Брюсова в Санкт-Петербурге.
З. Гиппиус пишет эту фамилию именно так, через е, хотя обычно фамилия Антона Карташова (в ту пору доцента Академии), будущего министра культуры Временного правительства, впоследствии, за границей, – крупнейшего историка Русской Церкви, пишется через о.
