форме тройственного пакта возобновить десятилетний военный союз с Германией и Италией». «Этот секретный протокол войдет в силу, когда, по соглашению с двумя другими державами и с их помощью, Испания закончит военные приготовления и будет обеспечена необходимым сырьем, горючим и продовольствием»[1673].
Визит Серрано Суньера разочаровал обе стороны. Немцы считали, что он требует слишком многого, он же полагал, что Гитлер предложил слишком мало. Двадцать седьмого сентября Чано записал в своем дневнике: «В общем миссия Серрано Суньера не была успешной, и сам этот человек не удовлетворил немцев, да и не мог»[1674]. Серрано вернулся в Испанию через Италию[1675]. И он, и каудильо считали участие Италии в обсуждаемых делах как противовес переговорам в Германии. Еще до того как Серрано Суньер направился из Мадрида в Берлин, Франко обратился к итальянцам с официальной просьбой о том, чтобы его министра удостоили аудиенции Муссолини и Чано[1676]. Первого октября дуче и Чано с большой теплотой приняли Серрано Суньера. Куньядиссимус с возмущением говорил о вопиющей бестактности Риббентропа, но его собеседники отделались смешками. Он заявил также, что Испания собирается взяться за оружие, желая свести счеты с Британией. Эта акция, как надеялся Серрано, сплотила бы вокруг Франко перегрызшиеся фракции. Муссолини ответил, что, по его всегдашнему убеждению, Испании не следует стоять в стороне от борьбы, и ей нужно ускорить приготовления, а там уж страны Оси примут коллективное решение, когда она должна вступить в войну. Дуче предложил вариант, сглаживающий противоречия: точную дату выберут в момент, наименее трудный для Испании и наиболее полезный для общего дела. Он ясно дал понять, что у Италии нет лишних ресурсов для помощи Испании. Серрано Суньер счел это признаком того, что Муссолини не хочет, чтобы Испания торопилась вступить в войну, а затем он заподозрил дуче и в намерении сохранить свое положение единственного средиземноморского союзника Гитлера[1677].
Двадцать восьмого сентября Гитлер, беседуя в Берлине с Чано, не утаил своего недовольства испанцами, укоренившегося в нем со времен испанской Гражданской войны, и заявил, что «с ними нельзя рассчитывать на продвижение вперед без конкретного и детального соглашения». Он указал также на чудовищный дисбаланс соглашения, предложенного Франко и Серрано Суньером: Германия должна предоставить зерно, горючее, военную технику, все войска и оружие для взятия Гибралтара, затем отдать все Марокко и Оран, а в обмен на это Испания обещала только свою дружбу. Понятно, что фюрер усомнился в том, что «Испания столь же сильно стремится отдавать, как и брать». Действительно, за двенадцать дней пребывания Серрано Суньера в Берлине сущность испано-германских отношений изменилась самым драматическим образом. В частности, сами переговоры открыли Серрано Суньеру глаза на то, насколько жестка германская позиция.
Вдобавок ход событий заставил фюрера переоценить значимость испанского участия в войне. Гитлер особенно опасался, что информация о его согласии пойти навстречу требованиям Франко, связанным с Марокко, просочится к французам. Тогда вишистские защитники французской Северной Африки и де Голль придут к взаимопониманию, а это позволит англичанам обосноваться там. Если бы испанцам было позволено захватить Марокко, при первом признаке английского наступления они, вероятно, обратились бы к немцам и итальянцам с просьбой поддержать их. «Более того, – продолжал фюрер, выказывая накопившееся у него презрение к полководческим способностям Франко – они еще и воевать будут такими же темпами, как и во времена своей Гражданской войны». В противоположность воспоминаниям о бездарной испанской войне, Гитлер лишь несколькими днями ранее восхищался действиями вишистского гарнизона в Дакаре, отбившего 22 сентября нападение с моря объединенных сил Англии и «Свободной Франции». Это было определяющим в его отношении к Франко. После этого фюрер повел спекуляции о возможности включить правительство Виши в союз с Осью в качестве активного участника.
Гитлер был весьма недоволен тем, что Испания затягивает выплаты громадных долгов по Гражданской войне. Но Серрано Суньер, считая дело националистов в Гражданской войне священным крестовым походом, не скрывал, что, по его мнению, германское требование о разрешении проблемы долгов – бестактное попрание идейных принципов. Гитлер затем сказал Чано: «Немец относится к испанцу почти как к еврею, который норовит нажить выгоду на самых святых ценностях человечества». Фюрер, и в этом нет ничего удивительного, поведал Чано, что он против испанского вступления в войну, «так как за него придется платить больше, чем оно того стоит»[1678]. Это признание стало критическим моментом в испано-германских отношениях. Потом в течение месяцев испанцы будут откладывать вступление в войну, поскольку немцы не поставляют продовольствие и оружие. Если бы Гитлер действительно хотел привлечь Франко на свою сторону, то мог бы сделать это довольно легко, приказав наладить поставки или проявить большую широту и терпимость к имперским притязаниям Франко.
Во время визита Чано в Берлин была достигнута договоренность о том, что Муссолини и Гитлер встретятся 4 октября 1940 года в Бреннере[1679]. При встрече фюрер высказал дуче ту же точку зрения, что и в разговоре с Чано, отрицая стратегическую необходимость вступления Франко в войну, если не считать взятия Гибралтара. На основании докладов адмирала Канариса он сделал вывод, что военная помощь со стороны каудильо будет нулевой. В любом случае Гитлер считал взятие Гибралтара второстепенной задачей по сравнению с Суэцем; если же Гибралтар будет взят раньше, чем удастся овладеть Суэцем, это наверняка спровоцирует англичан к нападению на Канарские острова. Фюрер сказал Муссолини, что Франко предложил Германии порты на Канарах в аренду. Гитлер всерьез опасался, что французы, узнав о его торге с Франко по поводу их империи, просто перестанут защищать свои владения, или же французские войска в Африке порвут с вишистами[1680]. В завершение Гитлер сообщил о намерении написать Франко о том, что Оран не может быть передан Испании[1681].
Но каудильо продолжала вдохновлять перспектива приобретения Испанией Французского Марокко. Годы спустя Серрано Суньер писал о Франко того периода, что он был «словно размечтавшийся ребенок, одержимый своим вечным стремлением к тому миру, в котором он вырастал в великого военачальника»[1682]. Оптимизм Франко укреплялся мыслью, что злонамеренные подчиненные бросают тень на прозорливого, способного к пониманию и благородного фюрера. Осенью и зимой 1940 года во взглядах каудильо на войну и на Гитлера крайняя провинциальная наивность сочетается с самоуверенностью и манией величия.
Муссолини тоже не был таким щедрым другом, каким его представляли себе Франко и Серрано Суньер. Дуче, не желая, чтобы Франко захватил территории в Северной Африке, облюбованные Италией, убеждал фюрера отложить подключение Испании к войне и предлагал рассмотреть
