кроме него самого. Я не сказал ничего против такого заявления, чтобы не вышло, что я же обвиняю Столыпина или Кривошеина в нарушении корректности по отношению к государю.
Затем государь сказал так же просто, что его положительно смущает все, что я сказал по поводу неизбежности вредных последствий от передачи банка в ведомство землеустройства для положения нашего кредита, только что начинающего выходить из трудного положения, и это одно соображение кажется ему настолько важным, что он спрашивает себя, не следует ли приостановить все это предположение, коль скоро оно связано с такими последствиями, о которых он никогда и не думал. Его смущает только, какое отражение вызовет это в председателе Совета министров, придающем этому делу, по-видимому, совершенно исключительное значение. Такое заключение вынес, по крайней мере, государь из двукратной беседы с ним.
Он сказал мне, что не считает, во всяком случае, этого нашего разговора окончательным и будет думать еще о том, не представится ли какой-либо возможности пересмотреть этот вопрос, получивший совершенно неправильное движение, потому что мою точку зрения он не может не признать совершенно правильною и даже «безупречною». «Никто не имеет права, — сказал государь, — упрекнуть вас в чем-либо, потому что вы поступили так, как поступил бы я сам на вашем месте. Вас никто не спросил по вашему делу, и мне был представлен доклад, о котором вы даже ничего не знали, и я обещал дать ему направление, по вашему мнению, соединенное с большим вредом и для дела, и для одного из наиболее важных вопросов государственного управления, порученного вашей ответственности. Вы довели до моего сведения ваш взгляд в самой безупречной форме, и если это не заставит меня изменить моего решения, то я не имею никакого права уговаривать вас отказаться от вашего намерения, как бы мне это ни было больно, тем более что я хорошо знаю, что вы далеко не с легким сердцем остановились на таком решении, потому что вы любите ваше дело и всегда честно служили ему и мне. Я не могу этого сделать еще и потому, что, оставаясь на вашем месте и видя на каждом шагу отрицательные последствия от принятой меры для вашего же ведомства, вы действительно попали бы в самое тяжелое положение, из которого был бы только тот же выход».
Наша беседа закончилась тем, что государь даже благодарил меня за предложенную Столыпину комбинацию вести все дело по ведомству земледелия и землеустройства и оставаться спокойно на месте до тех пор, когда будет издан закон о передаче Крестьянского банка в другое ведомство. Его последние слова были: «До этого пройдет еще много времени, и Бог знает чем все это кончится».
От этой длинной беседы у меня сложилось мнение, что государь считает себя связанным обещанием, данным Столыпину и Кривошеину, и, не вполне разбираясь в таком специальном вопросе, как неделимость заведывания государственным кредитом, он не отступит от принятого им решения, если какие-либо внешние обстоятельства, не зависящие от него, не дадут другого направления всему этому делу.
Вопрос о моем оставлении Министерства финансов становился для меня поэтому только вопросом времени, но я решил никому не говорить об этом, главным образом потому, что не хотел вносить тревогу в ведомство, и решил держать себя совершенно в стороне от разработки вопроса до той поры, когда дело поступит на обсуждение Совета министров и когда, совершенно помимо моей воли, всплывет наружу мое принципиальное расхождение и неизбежность моей отставки.
Столыпину я передал содержание моего доклада государю с полнейшей точностью. Он был, на этот раз, как-то особенно сдержан, благодарил меня за точность передачи и сказал только: «Вот победа, которая меня нисколько не радует. Я предпочел бы, чтобы всего этого вопроса вовсе не было и, вместо него, мы могли бы спокойно обсудить только возможность еще более тесного взаимного сближения двух ведомств на практической работе по землеустройству, если бы это оказалось нужным. А теперь поднимется столько трений и пересудов о вашем уходе на почве такого принципиального вопроса, как охрана кредита, а в перспективе — еще возможный провал ведомства в совершенно чуждой ему области размещения облигаций банка на внутреннем рынке».
На этом разговор кончился, и до самого июня 1911 года мы ни разу об этом вопросе со Столыпиным не заводили речи.
Кривошеин молчал и все время держал себя так, как будто бы никакого предположения у него и не возникало.
Глава VI
Чумная эпидемия на линии Китайско-Восточной железной дороги. Борьба с ней. Запрос в Думе по этому вопросу. — Мои думские выступления. Дурасовское дело. Благоприятное финансовое положение страны. Моя бюджетная речь по росписи на 1911 год. — Законопроект о введении земства в губерниях Северо- и Юго-Западного края. Особое значение, придаваемое этой мере Столыпиным. Принятие законопроекта Думой и отклонение его Государственным советом. Ультиматум Столыпина: роспуск палат и опубликование закона в порядке статьи 87. — Дисциплинарные взыскания против П. Н. Дурново и В. Ф. Трепова. — Беседа со мной об этих событиях императрицы Марии Федоровны. Удар, нанесенный ими престижу Столыпина. — Отказ Столыпина и Кривошеина от проекта изъятия Крестьянского банка из ведения Министерства финансов
Пока происходили описанные происшествия, немало расстроившие меня, мне пришлось с самого конца октября отдать много времени и забот неожиданно разразившейся на линии Китайско-Восточной железной дороги чумной эпидемии.
Осенью этого года случаи чумных заболеваний появились, правда в весьма небольшом количестве, в Одессе, и вызвали принятие экстренных мер Министерством внутренних дел. Они были ликвидированы очень быстро. Эпидемия на Китайской дороге появилась ровно год спустя после убийства в Харбине князя Ито: 13 октября 1910 года в китайском поселке близ станции Маньчжурия появилось первое заболевание среди китайского населения и разом перекинулось на целую группу домов, находившихся в близком соседстве как со станциею, так и с русским поселением.
Серьезность и даже опасность этого положения стала очевидною с первого взгляда. Через несколько дней после регистрации этого случая, констатированного местным врачебным надзором железной дороги, при участии случайно проезжавшего известного московского врача, начиналось передвижение из Приморской области эшелонов запасных чинов, отбывших сроки их военной службы и возвращавшихся во внутренние губернии России по линии Китайско-Восточной дороги, и передвижение из России в ту
