Семен Гудзенко - Завещание мужества

Мы не от старости умрем —
от старых ран умрем.
Так разливай по кружкам ром,
трофейный рыжий ром.

В нем горечь, хмель и аромат
заморской стороны.
Его принес сюда солдат,
вернувшийся с войны.

Он видел столько городов!
Старинных городов.
Он рассказать о них готов.
И даже спеть готов.

Так почему же он молчит?
Четвертый час молчит.
То пальцем по столу стучит,
то сапогом стучит.

А у него желанье есть.
Оно понятно вам?
Он хочет знать, что было здесь,
когда мы были там…

Дождь засуху трясет,
аж пыльный шлях дымится.
Как из пчелиных сот,
вода в поля стремится.
Старухи крестятся,
дождю подставив лица.
Кто с ливнем встретится,
тот сразу прослезится.

На зависть петухам,
дождь запевает звонко.
Пройдет по лопухам —
слышны удары гонга.
В реке завертится —
идет кругами пена.
Кто с ливнем встретится,
полюбит непременно.

Дождем промыт дубняк,
стволы дубов набрякли.
На гололобых пнях
слезой застыли капли.
Дождем размыта гать,
камней чернеют туши.
Я склонен полагать:
дожди имеют души.

Есть добрая душа,
есть хмурая и злая.
Тогда, дубы круша,
дождь ходит, завывая.
А эту добрую
узнал по лентам ярким.
Дождь ходит с торбою
и раздает подарки:
кому водицы жбан,
кому грибы на ужин.

Как будто в барабан,
дождь бьет в тугие лужи.
— Нет больше за-су-хи! —
орет он в полумраке.
Цепляясь за суки,
за пни и за коряги,
бредет лесами дождь,
туда,
   за перевалы.

Спроси:
— Куда идешь? —
махнет рукой устало.
Еще немало дел
в полях у работяги.
Он вымок.
   Он вспотел.
Он воду пьет
   из фляги!

Я родился даже не в двадцатом.
Только по стихам да по плакатам
знаю, как заваривалась жизнь.
Знаю по словам киноэкранов,
знаю по рассказам ветеранов
первые шаги в социализм.

Нет,
   не довелось мне с эскадроном
по лесным,
   по горным,
     по гудронным,
по степным дорогам кочевать.
…Я родился даже не в двадцатом,
и в гражданскую одним солдатом
меньше полагается считать.
Но зато, когда в сорок четвертом
стреляным,
   прострелянным
     и гордым
вышел полк на горный перевал,
немцы, побратавшиеся с чертом,
сразу позавидовали мертвым,
ну, а я забыл, что горевал
о своем рожденье с опозданьем,
что не смог в семнадцатом году
рухнуть ночью
   на гудящем льду,
выполнив особое заданье.
Полк идет.
   Костер у каждой тропки
озаряет пропасти и лес.
Огонек мигающий и робкий
заревел и вырос до небес —
это осветили закарпатцы
в каменных ущелиях проход.

…Был тогда сорок четвертый год.
До конца еще полгода драться.
Но на миг мы ощутили все
мир в его невиданной красе.
В Рахове шумела детвора,
в Хусте
   пели песни до утра,
в Мукачеве
   заседала власть —
в этот миг свобода родилась,
как у нас в семнадцатом году!
Полк уже по Венгрии идет.
И готов я на дунайском льду
рухнуть ночью,
   выполнив заданье.
И мой сын,
   услышав обо мне,
погрустит в тревожной тишине,
что родился тоже с опозданьем.

Я не знал, что за горным кряжем
есть такая страна,
где слышна и русская песня,
и украинская слышна.

Не читал я об этом в книгах,
а по карте не разберешь:
то ли песни шумят в долине,
то ли реки шумят,
   то ли рожь?

Я по улице Льва Толстого
на рассвете вошел в городок.
В каждом домике закарпатцы
знали Пушкина назубок.

Углекопы и лесорубы
выходили навстречу мне
и расспрашивали о нашей
победительнице-стране.

Я гордился моей державой,
и меня любовь провела
от села на чешской границе
аж до раховского села.

Виноградари и землеробы
угощали терпким вином.
Я рассказывал.
И вставали
сталинградские рубежи.

— Расскажи нам о Ленинграде
и о Ленине расскажи!

Я рассказывал.
И вздымался,
прорывая узлы блокад,
город — родина революций,
гордость Родины —
Ленинград.

И спокойно смотрели на запад
закарпатские мужики,
ощущая пожатье крепкой
и всегда справедливой руки.

…Я по просеке вышел в поле,
и казалось — на тысячу верст
озаряет страну сиянье
негасимых кремлевских звезд.

Он пришел из черноземных мест
рядовым полтавской МТС.
У Миколы линия своя:
ездить в отдаленные края.

…Вот он выезжает со двора —
перед ним пологая гора,
переполосована земля
на единоличные поля.

Тесно на бедняцкой полосе:
полгектара вспашешь — и уже
лебеда висит на колесе,
разворачивайся на меже.

Никогда не видел он межи,
только фронтовые рубежи.

Первый раз он пашет — не поет,
«подкулачником» себя зовет.
Надоело!
Крикнул за кустом:
— Я вспашу, поделите потом!

И пошел — да через весь массив.
Ахнули, увидев, мужики.
До чего же горный склон красив!
До чего просторы широки!

И село задумалось всерьез.
…Я потом слыхал от старика,
что организован там колхоз
имени Миколы Чумака.