насколько телевидение повлияло на мою семью: ведь сам Жан ни капельки не изменился, но все вокруг перевоплотились, стоило ему только появиться на экране. Разыгрался целый спектакль: в семь часов вечера родители предложили всем пирожные Мадлен и фруктовый сок. Семья собралась на кухне и рассматривала Жана с головы до ног. Даже отец не выдержал и выдал вопросительное «ну так что?» в ожидании подробностей о телесъемках. Но ничего не вышло. Жан пришел с конкретной просьбой:
— Хочу научиться подражать самцу свиязи.
Я был поражен откровенностью и прямотой этого ответа. Гордыня не проникла в душу Жана. Сидя на лестнице неподвижно, я улыбнулся. Свиязь одним взмахом крыла отмахнулась от всей истории с телевидением. Имитация пения оказалась настолько важнее и насущнее для Жана, что беседа с Натали Риуэ выглядела пустяком. В ту секунду я начал понимать, что он за птица, и решил спуститься на несколько ступенек, чтобы лучше расслышать новый урок о прекрасном селезне, чей свист отличает необыкновенная прозрачность: очень звонкие и высокие «у-у-иии-ооо». Это пение Севера, вибрирующее в период великой зимней миграции. Занятие по большей части было посвящено финальной протяжной ноте, то есть удерживанию высоты. Жан по-прежнему свистел с трудом. Его имитация звучала хрупко, словно у певца на колеблющемся вибрато, и нота ускользала под слишком сильным напором воздуха.
Вдруг отец снова завел:
— Ну что, мы ждем!
Жан улыбнулся, но все же ответил:
— Короче, второй!
Отец не понял и переспросил с ощутимым северным акцентом:
— Чё?
Жан повторил:
— Ну, второй! И все же первый!
Странный диалог заставил меня прислушаться.
Жан объяснил, что принял участие в том самом конкурсе в Абвиле, который проходил в большом кинотеатре «Понтьё» перед восьмьюстами пятьюдесятью зрителями. Он занял второе место в общем соревновании, но тут же уточнил, что выиграл первый приз в категории для конкурсантов до шестнадцати лет, созданной в тот день для успокоения взрослых кандидатов, поскольку… Несмотря на талант одаренного ребенка, на Фестивале птиц все же решили присудить первое место взрослому, чтобы никого не обидеть. Жан радовался результату и выигранной сумме в три тысячи франков. Он рассказал, что собирается купить специальный бинокль для наблюдения за птицами. Заразительное счастье переполняло мальчика. Сбитый с толку отец удивился, что ребенок, недавно получивший столько денег, продолжает душой и телом вкладываться в свою страсть, словно ученый, не перестающий делать открытия и восхищаться ими… Родители лишились дара речи: в тот день они ничего не узнали ни о Натали Риуэ, ни о телесъемках.
Через пару недель мама достала из почтового ящика рекламные листовки и деревенскую газету «Ш’Бидаен», в которой рассказывалось о самых цветущих садах, новорожденных, пожарных и ремонтных работах. Целая страница была посвящена подвигу Жана Буко, сына аптекаря. В этот почтовый ворох также попал странный конверт с логотипом торгово-промышленной палаты Абвиля. Мама не осмелилась его вскрывать и положила письмо, как и все важные документы, на отцовскую тарелку. Тот должен был вернуться пообедать к двенадцати тридцати.
В среду утром я отправился в подлесок, скрываясь от посторонних взглядов. Я уже добился нужной звучности, силы и насыщенности в имитации свиязи. После последнего урока я поработал над финалом мелодии — характерным «у-у-иии-ооо»… Мое пение удивительно походило на звуки, издаваемые рыжеголовым селезнем перед самкой. Теперь я овладел приличным набором птичьих звуков. Кулики, кроншнепы и прочие бекасовые птицы дались мне легко, поскольку отец с дядями насвистывали их мелодии, словно песенку, возвращаясь с работы.
Однако в отличие от Жана я отточил технику свиста с использованием пальцев, которую никто не применял. Эта уникальная методика усиливала пение и превращала его в полноценное голосоведение. Птицы, изучаемые отцом и Жаном на занятиях, поют односложно, иногда двусложно и не воспроизводят замысловатые мелодические рисунки или длинную фразу. Так называемые певчие птицы, великие садовые виртуозы, обладают развитым голосовым аппаратом. Чем дольше я бродил в одиночестве на природе, тем свободнее переходил от имитации морских птиц к подражанию лесным. Витиеватые трели этих пернатых требуют исключительной точности. Помимо самих нот, вариациям подлежит текстура: раскаты, дифтонги и метко расставленные акценты. Как только мне кажется, будто достойно овладел мелодией дрозда или славки, я тут же осознаю: ей не хватает либо яркости, либо объема, либо прозрачности. Однако один в лесу я понимаю, что приближаюсь к виртуозности воробьинообразных.
Стараясь сохранить свои вылазки в тайне, я возвращаюсь к полудню, прислушиваясь к шуму мотора отцовской машины. Приходится бежать за автомобилем из опасения, что меня отругают за опоздание на обед — это строго запрещено. Все должны есть одновременно и одно и то же. В тот день на обед у нас были голуби с зеленым горошком и беконом. Блюдо уже томилось на плите. Утром меня разбудил горько-кислый запах опаленных крыльев, означавший, что мама приступила к готовке обеда. В полдень его поглотят за один присест пять голодных ртов, и никто и не задумается о ее хлопотах.
Отец задал привычное «что сегодня на обед», как вдруг его взгляд упал на тарелку, в которой лежало то самое письмо — не мои табели успеваемости, не счета, а послание от торговой палаты Абвиля. Заметив официальный логотип, отец замер, после чего медленно подошел к конверту и спросил:
— А это еще что?
Суровость интонации предвещала худшее: письмо от торговой палаты наверняка значило очередную неуплаченную сумму или забытую, но обязательную декларацию.
Отец воспользовался ножом, лежавшим подле тарелки, чтобы вскрыть конверт. Он достал содержимое: три одинаковые анкеты на имена трех мужчин нашей семьи — отца, брата и меня. «Заявка на участие в конкурсе по имитированию птичьего пения в рамках Фестиваля птиц». Фамилии, имена и адреса уже были указаны. Под ними три пустые ячейки ожидали ответа: «Птица 1… птица 2… птица 3…». Я прочел недоумение на отцовском лице: откуда у них вся эта информация? кто вдруг вспомнил о нашем семействе, подражающем птицам? Я сразу понял, кто тут замешан, но отец вдруг уверовал, что его репутация свистуна, как и его фамилия, известны всей бухте Соммы. Позже я узнал, что Жан позвонил по телефону и записал всю семью на конкурс. Если бы он мог заявить нашего пса Бобби, он бы и это сделал… Забавная инициатива, родившаяся из намерения идеалиста собрать всех вместе на сцене «Понтьё» по торжественному поводу в вечер состязаний!
Однако ничего не вышло. Отец тут же разорвал свою анкету и со смесью гордости и презрения сказал:
— Никто мне не указ.
Брат был слишком мал. Оставался только я. Листочек с моим именем, убереженный матерью, пролежит
