всем сказанным фюрером, и обещал ответить сразу по окончании спешно организованного визита в Италию. В то же утро он услышал о разгроме англичанами армии маршала Грациани под Бенгази[1836].
Между тем 7 февраля 1941 года Шторер наконец получил меморандум испанского генштаба о потребностях Испании в импорте для укрепления боеспособности страны. Список включал удобрения, горючее, миллион тонн зерна, хлопок, резину, джут и другие материалы. Армия запрашивала 3750 тонн меди, радиостанции, телефонную и телеграфную аппаратуру, лекарства и медицинские средства, 90 артиллерийских батарей по четыре орудия в каждой, 400 зенитных орудий, 8 тысяч грузовых автомашин и значительное количество тягачей. ВВС просили запчасти для «Хейнкелей-111» и «Мессершмиттов Bf-109», а также снаряжение для трех эскадрилий летающих лодок. ВМС хотели получить торпеды, мины, пулеметы, глубинные бомбы, оптическое и другое оборудование и все это в значительных количествах. Для удовлетворения транспортных потребностей испанцам нужны были 180 локомотивов и 16 тысяч железнодорожных вагонов – либо 48 тысяч грузовиков. Сверх военных нужд испанцы просили еще 13–15 тысяч грузовиков. Когда с этим списком ознакомились в Берлине, директор департамента экономической политики констатировал: испанские запросы «настолько очевидно нереализуемы, что их нельзя рассматривать иначе, как предлог избежать вступления в войну». Все перечисленное в списке было необходимо для укрепления экономической и военной мощи Испании, для обретения ею способности наносить удары противнику, но удовлетворение этих потребностей нанесло бы серьезный ущерб интересам Германии[1837].
Муссолини согласился еще раз попытаться воздействовать на каудильо. Встреча была назначена на 12–13 февраля в Бордигере[1838]. Франко крайне неохотно принял приглашение. Подхалимы в правительстве изобразили ужас: как это каудильо отправится в дорогу в период международной напряженности – и Франко в конце концов убедил себя, что делает одолжение дуче. После военных поражений итальянцев на Балканах и в Северной Африке Муссолини нуждался в каком-нибудь пропагандистском эффекте, и Франко полагал, что в этом и состоит назначение Бордигеры[1839]. Однако дуче придерживался несколько иной точки зрения. Он писал королю Италии за три дня до назначенной встречи: «Считаю свою поездку в Бордигеру в высшей степени бесполезной и охотно избежал бы ее. Франко не скажет мне ничего отличного от того, что уже сказал фюреру»[1840]. Ко времени встречи Франко с Муссолини общественное мнение в Испании было категорически против вступления в войну. Разгром итальянцев в Киренаике британскими войсками, значительно уступавшими им в численности, и обстрел Генуи с моря 8 февраля породили в Испании антиитальянские настроения, повлиявшие и на самого каудильо[1841].
Поездку организовали по суше, через Францию. Десятого февраля Франко и Серрано Суньер отправились в дорогу колонной из семнадцати автомашин[1842]. Когда два дня спустя состоялась встреча, чиновник итальянской делегации Лука Пьетромарки описал Франко так: «Пустомеля, неясно выражает мысли, блуждает в мелочах, пускаясь в длинные отступления по военным вопросам», – полная противоположность четко изъясняющемуся Серрано Суньеру[1843]. Каудильо выразил подавленному и постаревшему Муссолини свою веру в победу Оси и чистосердечно признался: «Испания хочет вступить в войну; она боится только опоздать». Затяжку со вступлением он связал с отказом Германии предоставить помощь его стране и с обнаружившимся в Андае намерением Гитлера, заигрывать с Виши за счет имперских амбиций Испании. Муссолини спросил Франко, объявит ли он войну, если получит необходимую помощь и твердые обязательства удевлетворить его колониальные устремления. Каудильо ответил, что из-за голода и небоеспособности вступление в войну откладывается на несколько месяцев, но подчеркнул: «Вступление Испании в войну больше зависит от Германии, чем от самой Испании; чем раньше Германия пришлет помощь, тем скорее Испания внесет свой вклад в дело фашизма во всем мире»[1844].
Муссолини был против попыток втянуть Франко в войну на стороне Оси. В своем ближайшем окружении он говорил: «Как можно вовлекать в войну нацию, у которой хлебных запасов хватит на один день?» Дуче убеждал немцев, что нет лучшей политики в отношении колеблющегося Франко, чем удерживать его в сфере влияния Оси[1845]. Пятичасовая встреча в Бордигере была окутана тайной, и испанская пресса приветствовала лишь укрепление братских итало-испанских отношений[1846]. После встречи с дуче Франко сказал, что тот «величайшая политическая фигура в мире. Если Гитлер мистик, провидец, очень близок по менталитету к славянам, то Муссолини, напротив, доступен, ясен в мыслях, никогда не отрывается от реальности, словом – «настоящий романский гений»[1847]. Дуче проинформировал Гитлера о пожеланиях Франко в тот самый момент, когда германский департамент экономического планирования сообщил, что требования каудильо невозможно выполнить, не поставив под угрозу военную мощь рейха. Риббентроп воспринял результаты встречи в Бордигере как определенный отказ Франко принять участие в военных действиях и поэтому уполномочил Шторера делать дальнейшие шаги по втягиванию Испании в войну[1848]. Когда же в конце концов Гитлер решил форсировать этот вопрос, германская военная машина уже была задействована на вызволение Италии из катастрофической ситуации на Балканах[1849].
По пути из Бордигеры в Испанию Франко и Серрано Суньер встретились в Монпелье, правда, безрезультатно, с Петэном и его новым премьер-министром адмиралом Франсуа Дарланом[1850]. У Франко, одержимого желанием прибрать к рукам как можно больше французских колоний в Северной Африке, было мало оснований для достижения какого-либо согласия с Петэном. Французы приняли каудильо с большой помпой и пышным церемониалом, щедро демонстрируя вина и надеясь выяснить, насколько чревата встреча в Бордигере угрозой их североафриканским территориям. После официального обеда Франко и Петэн уединились для приватных переговоров, а потом появились на балконе префектуры Монпелье. Франко поднял руку в фашистском приветствии, а Петэн ограничился тем, что по-военному отдал честь[1851]. Серрано Суньер утверждал, и это звучит правдоподобно, что Франко и Петэн говорили о том, как «не раздражать немцев». Петэновский глава кабинета Анри Дю Мулен де Лабартет (Labarthe`te) писал позднее, что маршал сказал ему: «Он хотел, чтобы я поддержал его в моих контактах с Гитлером и помог не допустить прохода германских войск через Испанию. Забавная просьба, отозваться на которую было бы крайне неловко. А жаль. Это отвечало бы нашим интересам». На вопрос, изменился ли Франко с тех пор, как Петэн видел его в последний раз, маршал ответил: «Нет, все такой же полный и претенциозный» (Non, toujours le mкme: aussi gonfleґ, aussi preґtentieux)[1852].
Каудильо понимал: то, что Гитлер отдает предпочтение Виши, нарушает его собственные планы. Если при своем неиссякаемом желании получить контроль над Французским Марокко Франко и просил Петэна о помощи против немцев, то лишь с целью притупить подозрения
