Приговорённые тотчас же подали прошение о помиловании.
А московских писателей на следующий день вновь собрали на заседание, на котором драматург Владимир Киршон пожалел о том, что…
«…не мы, а ГПУ арестовали писателя Эрдмана… Нам нужно врагов наших разоблачать и беспощадно уничтожать!»
На том же собрании нашлись и такие, кто предлагал себя в качестве палачей-расстрельщиков. Драматург Александр Афиногенов заявил с трибуны:
«Этот факт физического уничтожения есть факт величайшего человеческого гуманизма. Расстрелять мерзавцев – это честь».
Поэт Владимир Луговской поднялся на трибуну вслед за Афиногеновым и сказал:
«Я бы не хотел иметь эту честь. Но давайте ловить, а расстрелять уж сумеют!»
Писатели единогласно приняли резолюцию, которая заканчивалась словами:
«Да здравствует Сталин! Смерть всем, кто посягнёт на его жизнь!»
26 августа газеты объявили, что Советское правительство «отклонило апелляцию о помиловании со стороны осуждённых», и что «приговор приведён в исполнение».
Расстрел производился ночью в здании Военной коллегии Верховного суда СССР. Александр Орлов написал в воспоминаниях, что при приведении приговора в исполнение присутствовали Генрих Ягода, Николай Ежов и Карл Паукер (начальник охраны Сталина). Перед казнью Зиновьев униженно молил о пощаде, целовал сапоги своим палачам, а затем от страха вообще не мог идти. На это тотчас отреагировал Каменев, сказавший:
«– Перестаньте, Григорий! Умрём достойно!»
«Литературная газета» ещё 5 августа поместила стихотворение Александра Безыменского, в котором поэт с гордостью заявлял:
«Каждая пуля в Чека – моя,
каждую жертву и я убил!»
Сразу вспоминаются, как этого стихотворца охарактеризовал Илья Сельвинский:
«Для того чтобы стать Безыменским, надо быть верным революции, Для того, чтобы стать Маяковским, надо быть Маяковским».
Англо-американский историк и писатель Роберт Конквест в своей книге «Большой террор» описал эпизод, произошедший в декабре 1936 года. В нём главную роль исполнял начальник первого отдела ГУГБ НКВД Карл Паукер:
«Сталин дал торжественный обед для узкого круга руководителей НКВД в связи с годовщиной основания органов безопасности… Когда все основательно упились, Паукер на потеху Сталину стал изображать, как вёл себя Зиновьев, когда его тащили на казнь. Два офицера НКВД исполняли роль надзирателей, а Паукер играл Зиновьева. Он упирался, повисал на руках у офицеров, стонал и гримасничал, затем упал на колени и, хватая офицеров за сапоги, выкрикивал: “Ради Бога, товарищи, позовите Иосифа Виссарионовича!” Сталин громко хохотал».
Одним из «офицеров НКВД», исполнявшим «роль надзирателя», наверняка был Захар Ильич Волович, один из ближайших друзей Маяковского, ставший заместителем Паукера.
Андре Жид в книге «Возвращение из СССР» писал о той обстановке, которая сложилась в стране из-за развернувшихся репрессий:
«Результат – тотальная подозрительность… Подумайте только: людей арестовывают за разговоры десятилетней давности!..
Лучший способ уберечься от доноса – донести самому… Доносительство возведено в ранг гражданской добродетели. К нему приобщаются с самого раннего возраста, ребёнок, который “сообщает”, поощряется… Вознаграждение за донос – одно из средств ведения следствия в ГПУ».
Осенью того же года в НКВД поступил очередной донос. Написавший его «сексот» (явно близкий знакомый писателя Исаака Бабеля) сообщал о том, что говорил Бабель в Одессе «кинорежиссёру Эйзенштейну» о «врагах народа» Каменеве и Зиновьеве:
«– Мне очень жаль расстрелянных потому, что это были настоящие люди. Каменев, например, после Белинского – самый блестящий знаток русского языка и литературы.
Я считаю, что это не борьба контрреволюционеров, а борьба со Сталиным на основе личных отношений.
Представляете ли вы себе, что делается в Европе, и как теперь к нам будут относиться. Мне известно, что Гитлер после расстрела Каменева, Зиновьева и др. заявил: “Теперь я расстреляю Тельмана”».
Надо полагать, Сталин надеялся, что «процесс 16-ти», завершившийся расстрелом всех подсудимых, сильно напугает оппозиционеров (как «левых», так и «правых»), и они утихомирятся. Однако Ежов, державший НКВД под неусыпным контролем, поставлял вождю сведения, утверждавшие, что ряды заговорщиков, готовых на все тяжкие, ширятся. Поэтому аресты среди командующего состава Красной армии продолжались.
В августе 1936 года в Москву отозвали военного атташе СССР в Великобритании комкора Витовта Путну. Успел ли он заглянуть в жандармскую папку и узнать, что Иосиф Сталин был осведомителем охранки, неизвестно. Но 20 августа Путну арестовали.
Глава вторая
ТЕРРОР НАРАСТАЕТ
7 сентября 1936 года газета «Вечерняя Москва» поместила статью о самом посещаемом тогда спектале Театра Революции:
«“Умка белый медведь” наглядно показывает, как проникает цивилизация в культурно отсталые районы Советского Союза».
А поэта-лефовца Бориса Кушнера, отбывавшего наказание в Верхнеуральской тюрьме особого назначения, 4 сентября вдруг посадили в тюремный вагон и повезли в Москву – на новое разбирательство.
15 сентября 1936 года на киноэкраны Советского Союза вышел фильм «Дети капитана Гранта», в котором звучала песня композитора Исаака Дунаевского на слова поэта Василия Лебедева-Кумача. И по всей стране начали разноситься песенные строки:
«Кто привык за победу бороться,
С нами вместе пускай запоёт.
Кто весел – тот смеётся,
Кто хочет – тот добьётся,
Кто ищет – тот всегда найдёт!»
К кому обращались авторы песни? К энкаведешникам? Ведь это они «искали» и всегда «находили» врагов, это они «добивались» признаний от задержанных и весело «смеялись», когда эти «признания» получали.
В день выхода на экраны страны этого фильма (15 сентября) был арестован поэт и прозаик Константин Аристархович Большаков – тот самый, что ещё в царское время был активным футуристом и выступал с чтением стихов вместе с Владимиром Маяковским.
А газета «Советское искусство» неожиданно обрушилась на пьесы Ильи Сельвинского «Теория вузовки Лютце» и «Пао-Пао», написав:
