великая задача поднять на ноги Испанию и повести ее по пути к Империи требует трех слагаемых: единого руководства, дисциплины и повиновения»[2001].
Несомненно, Франко угнетали сообщения о продолжающихся распрях между армией и Фалангой, тревожил его англо-советский альянс, усугубивший проблемы Гитлера в России. Хотя каудильо мог спокойно игнорировать требования Кинделана о реставрации монархии, но давление военных и очевидные свидетельства того, что скорой победы Оси не предвидится, заставили его отложить вопрос о вступлении Испании в войну на неопределенный срок. Желая помочь Оси, Франко в январе 1942 года согласился продолжать экспорт вольфрамовой руды в Германию, поскольку вольфрам – важнейший ингредиент высококачественной оружейной стали, станков и бронебойных снарядов. Франко принял это решение, хотя рейх не мог направить в Испанию эквивалентного количества германских товаров. Немецкое обязательство поставлять взамен продукцию машиностроения так и не реализовалось, и долг Германии возрастал[2002]. Каудильло согласился и на то, чтобы Испания представляла дипломатические интересы Японии в Латинской Америке. В начале 1942 года пресса непрестанно расхваливала Японию, и теперешняя прояпонская кампания отражала взгляды самого Франко и Серрано Суньера[2003].
В последующие три года Франко свяжет свои надежды с победой Оси, но сейчас ему не следовало перекрывать пути, соединявшие его с Союзниками. Осознание этого сказалось в подготовке[2004] к встрече с португальским премьер-министром и министром иностранных дел Антониу де Оливейрой Салазаром[2005]. Даже на их встрече 13 февраля 1942 года в Севилье было ясно, к кому у Франко лежит душа[2006]. Несмотря на вступление Соединенных Штатов в войну, каудильо сказал Салаза-ру, что победа Союзников абсолютно невозможна, и утверждал, будто нет ни малейшей угрозы германского вторжения в Испанию, пока его страна поддерживает дружественные отношения с рейхом. В своей преданности Оси Франко забыл о сдержанности и пообещал Салазару: если вдруг возникнет опасность, что большевики одолеют Германию, он, каудильо, сделает для нее все и пошлет ей на помощь миллион испанских солдат. Даже официально-любезный характер этой встречи давал почувствовать: Франко давно лелеет мечту о том, чтобы Салазар вышел из альянса с Англией и сблизился с Испанией. Серрано Суньер сообщил Салазару, будто англичане собираются сбросить его режим, а Франко заявил ему, что высадку британцев на португальской территории Мадрид воспримет как акт агрессии против Испании[2007].
И после возвращения Салазара в Лиссабон Франко продолжал проявлять восторженные чувства к Оси. Четырнадцатого февраля 1942 года генералиссимус выступил перед высшими офицерами армии в Алкасаре (замок в Севилье). Радуясь поражению, которое днем раньше британцы потерпели в Сингапуре[2008], он говорил с нескрываемой симпатией и как лучший друг о будущих победителях. Видимо, каудильо еще не читал множества сообщений из испанского посольства в Берлине о катастрофической ситуации, в которую попали немцы в России[2009]. Он выразил удивление тем, что часть мира ведет борьбу с Германией, «разрушая оплот, сдерживающий русские орды и защищающий западную цивилизацию». Франко заявил о своей «абсолютной уверенности» в грядущей победе Германии. Не подозревая, что его обещание не выдержит проверки временем, он повторил слова, сказанные Салазару: «Если путь на Берлин окажется открытым, то не одна дивизия испанских добровольцев, а миллион испанцев предложат свою помощь»[2010].
Его слова не привлекли к себе внимания ни в Лондоне, ни в Берлине[2011]. Недовольный Геббельс записал в своем дневнике: «Куда лучше, если бы он объявил войну большевизму. Но чего можно ждать от генерала такого сорта?» Ранее в том же месяце, когда Франко выказывал преданность Католической церкви, Геббельс записал: «Было бы куда достойней, если бы Испания осталась верной Оси. Франко, насколько мы знаем, примерный фанатик. Сегодня каудильо допускает, чтобы Испанией управляли его жена и отец-исповедник, а не он сам. Прекрасного революционера мы посадили на трон!»[2012].
Разрываясь между идейной близостью к Оси и экономическим давлением со стороны Союзников, Франко обнаружил, что внешнеполитические трения сказываются на его режиме. Так, поставки нефти сократились настолько, что в феврале 1942 года пришлось закрыть испанский нефтеперегонный завод. Франко со скрежетом зубовным пришлось согласиться с Вашингтоном, требующим, чтобы последующие поставки нефти совершались лишь при условии американского надзора за ее использованием[2013]. Скверное экономическое положение в Испании привело к появлению горячих и лживых публичных опровержений существования договоренности, по которой Испания на Канарских островах снабжает горючим германские подводные лодки[2014]. Это унижение вызвало в прессе поток резких антиамериканских статей[2015]. В действительности американские подозрения насчет того, что Испания выполняет роль скрытого прорана в блокаде Германии, были весьма обоснованными. В октябре 1941 года фон Шторер говорил генералу, что Испания куда ценнее как разрушитель блокады, чем как участник войны, и это подтвердилось в феврале 1942 года. Эрнст фон Вайцзекер, государственный секретарь, принял нового военного атташе в Танжере полковника Ханса Реннера перед его отъездом к месту новой службы и сказал, что спокойствие в Испании и Северной Африке служит интересам Германии. Вайцзекер подчеркнул, что Испанию необходимо держать в тени и ни в коем случае не давать ей открыто участвовать в войне, пояснив при этом: «Мы получаем от Испании солидную поддержку в ведении войны и никоим образом не должны лишаться ее»[2016].
В этот момент каудильо, придавленному грузом внутренних и внешних проблем, сообщили, что 24 февраля умер его отец. Телеграммы соболезнования прислали Муссолини и маршал Петэн[2017]. Легко предположить, что у Франко, занятого непрерывными ссорами между его сторонниками, не было времени горевать, тем более что с доном Николасом его связывали сложные отношения. Каудильо всю жизнь ненавидел отца, считая его виновником несчастий матери. По-видимому зная об этом, дон Николас редко упускал случай выразить презрение к среднему сыну. Разумеется, Николас Франко Сальгадо-Араухо никогда не выказывал ни гордости, ни радости от того, что сын достиг таких политических высот, часто называл его «неудачником» и насмехался над окружавшими его сына подхалимами. Манию Франко насчет «еврейско-масонского заговора» отец находил особенно смешной, говоря: «Что мой сын может знать о масонстве? Оно объединяет знаменитых и достойнейших людей, наверняка превосходящих его по своим знаниям и открытости духа»[2018]. В мадридских барах часто слышали, как он, крепко выпив, громко сыпал оскорблениями в адрес сына, называя его даже «свиньей и сводником» (un cabroґn y un chulo). Поскольку выходки дона Николаса время от времени приводили к его аресту и содержанию под стражей – пока не выяснялась личность задержанного, – каудильо был полностью осведомлен о презрительном отношении к нему отца[2019].
Судя по реакции на смерть дона
