Лишь двое мемуаристов были не расположены к Александру Дмитриевичу. Князь М. М. Щербатов, который бранил Екатерину и окружавших ее людей в принципе за все, писал: «Каждый любовник… каким-нибудь пороком за взятые миллионы одолжил Россию… Ланской жестокосердие поставил быть в чести»[1135]. Впрочем, Щербатов не приводил ни одного примера жестокости Александра Дмитриевича.
Княгиня Дашкова куда говорливее. Кажется, она была единственным человеком при дворе, кто не сошелся с Ланским характером. Как-то княгиня рассуждала о превосходстве итальянских мастеров и «выразила сожаление, что в России нельзя получить бюст Ее величества». В опровержение этих слов императрица решила подарить ей свой бюст работы Ф. И. Шубина. «Увидев это, Ланской воскликнул:
— Но ведь это бюст мой, он мне принадлежит!
Императрица уверяла его, что он ошибается. Во время этого маленького спора он злобно посматривал на меня, — писала Дашкова, — а я бросила на него презрительный взгляд».
Сцепившись с фаворитом из-за «Санкт-Петербургских ведомостей», Екатерина Романовна в праведном гневе произнесла «пророческие слова»: «Лицо, во всех своих поступках движимое только честностью… нередко переживает те снежные или водяные пузыри, которые лопаются на его глазах… Через год, летом, Ланской умер и в буквальном смысле слова лопнул: у него лопнул живот»[1136]. Весьма прискорбный факт, по поводу которого княгиня в «Записках» испытывала почти торжество. Что же произошло?
Со времени начала фавора минуло более четырех лет, а «случай» Ланского и не думал клониться к закату. Однако в 1784 году молодой человек подхватил скарлатину, осложнившуюся грудной жабой, и буквально угас на глазах. В записках его лечащего врача доктора Вейкарта сказано, будто больной истощил свои силы приемом возбуждающих средств, вроде шпанской мушки. Но при дворе говорили, что Вейкарт обижен на Ланского за то, что тот предпочел ему русского врача Соболевского[1137]. К несчастью, услуги последнего не помогли. 25 июня Александр Дмитриевич скончался.
Императрица была потрясена случившимся. Она-то думала, что, наконец, нашла тихую гавань, что подле нее человек, рядом с которым она сможет спокойно стареть. Ей исполнилось пятьдесят пять — не время для новых привязанностей. Горе Екатерины было так велико, что она на два с половиной месяца затворилась в своих покоях и почти никого не принимала, кроме сестры покойного фаворита, которая была очень похожа на него лицом. Из своего добровольного заточения императрица писала Гримму: «Я, наслаждавшаяся таким большим личным счастьем, теперь лишилась его. Утопаю в слезах… Вот уже три месяца, как я не могу утешиться после моей невознаградимой утраты. Единственная перемена к лучшему состоит в том, что я начинаю привыкать к человеческим лицам, но сердце так же истекает кровью, как и в первую минуту»[1138].
Был лишь один способ привести Екатерину в чувства и вернуть к работе. 29 июня А. А. Безбородко отправил Потемкину на юг письмо о состоянии государыни: «Нужнее всего стараться об истреблении печали и всякого душевного беспокойства… К сему одно нам известное есть средство, скорейший приезд Вашей светлости, прежде которого не можем мы быть спокойны. Государыня меня спрашивала, уведомил ли я Вас о всем прошедшем, и всякий раз наведывается, сколь скоро ожидать Вас можно»[1139]. После возвращения князя в Северную столицу Екатерина постепенно пришла в себя. Но лишь 8 сентября она впервые появилась «на публике». Двор и дипломатический корпус увидели ее на торжественной обедне.
«Я не могу пожаловаться на отсутствие вокруг себя людей, преданность и заботы которых не способны были бы развлечь меня и придать мне новые силы», — писала Екатерина Гримму. Лишь через десять месяцев после смерти Ланского императрица, повинуясь своей всегдашней склонности «ни на час быть охотно без любви», взяла нового фаворита, Александра Петровича Ермолова.
«Воля короля»
2 февраля 1784 года Потемкин получил чин фельдмаршала, стал президентом Военной коллегии и генерал-губернатором присоединенных земель[1140]. Он предлагал широкую программу развития новых территорий, включавшую строительство городов, портов и верфей, заведение в Крыму пашенного земледелия, виноградарства, шелководства, элитного овцеводства, а также заселение пустынных территорий многочисленными колонистами[1141].
Осуществление этих замыслов требовало серьезных финансовых вложений. Даже среди сторонников продвижения России к Черному морю мало кто верил, что «бесплодные» крымские земли способны приносить казне доход. Противники же светлейшего князя называли деньги, потраченные на освоение земель, пущенными на ветер[1142]. Эту мысль проводила проавстрийская группировка А. Р. Воронцова и П. В. Завадовского, повторявшая скептические отзывы Иосифа II о нецелесообразности хозяйственного развития Крыма[1143].
«Говорено с жаром о Тавриде, — записал 21 мая 1787 года в своем дневнике статс-секретарь императрицы А. В. Храповицкий. — Приобретение сие важно; предки дорого заплатили зато; но есть люди мнения противного… А. М. Дмитриев-Мамонов молод и не знает тех выгод, кои через несколько лет явны будут»[1144]. 20 мая 1787 года Екатерина писала из Бахчисарая московскому генерал-губернатору П. Д. Еропкину: «Весьма мало знают цену вещам те, кои с уничижением бесславили приобретение сего края: и Херсон, и Таврида со временем не только окупятся, но надеяться можно, что если Петербург приносит осьмую часть дохода империи, то вышеупомянутые места превзойдут плодами бесплодные места»[1145], то есть балтийское побережье.
Сама Екатерина, в отличие от скептиков, оказалась способна оценить выгоды «приобретения», но для этого ей необходимо было увидеть земли Новороссии и Тавриды собственными глазами. 1 января 1787 года началось знаменитое путешествие Екатерины в «Киев и область Таврическую». Поездка носила характер важной дипломатической акции. Эта грандиозная политическая демонстрация имела целью показать дипломатическим представителям европейских держав, что русские уже закрепились на берегах Черного моря и изгнать их будет не так-то легко[1146].
Императрицу сопровождало самое блестящее общество, состоявшее из придворных и многочисленных иностранных наблюдателей. По дороге Екатерину встречали высокопоставленные чиновники местной администрации, желавшие быть представленными. Главный «виновник торжества», генерал-губернатор Новороссии и Тавриды, должен был присоединиться к своей царственной покровительнице по пути.
