чтении. Но затем я нашел в нем свои недостатки — свой грех: монофизитизм и одновременно синергетизм, в его мысленном проекте — практич[еское] неосуществление вочеловечения Слова, склонность к акосмизму и докетизму: рыцарь веры живет как все, даже встретясь, два рыцаря веры не узнают, что они рыцари веры, — это уже религиозный солипсизм, то есть докетизм. Я полностью принял Кьеркегора и, приняв, отверг себя, тем самым и его.
Может, вообще понять что-либо — значит понять себя, а понять себя — значит отвергнуть себя.
20 декабря. Я перечел сейчас: практическое неосуществление вочеловечения Слова. Я хотел этим сказать, что, сочиняя мысленный проект вочеловечения Слова, уже сомневаешься в вочеловечении Слова. Вочеловечение Слова фактично и несовместно ни с каким мысленным проектом, потому что противоречит всякому мысленному проекту, всякой мысли. Кьеркегор знал это и всё же сочинил мысленный проект.
23 декабря. Kant — Fries problem, теорема Гёделя, онтическое и онтологическое начало — всё это одного порядка. У меня в начале 1930-х гг. (или в конце 20-х?): начало должно быть случайным и фактическим. Затем: последнее слово не входит в систему, система как пример. Главное здесь: новое понимание отношений общего и единичного или фактического и возможного и действительного. Поэтому я и называю фундаментальной ложью понимание возможного как логически или онтологически более широкого или предшествующего в каком бы то ни было отношении действительному.
1972
Конец января. Всякая новая научная, философская или художественная система не добавляет новые факты, ситуации или взгляды к старым, но производит полную перестройку старой системы, не добавляет новые факты, категории, понятия, образы к старым, заменяет саму категориальную систему или сетку, налагаемую на мир, чтобы понять его, так что то, что в старой системе считалось, например, предметом, в новой может стать действием или качеством, что в старой считалось фактом, в новой может стать теорией, взглядом, настроением. Еще Эйнштейн сказал: нет объективных фактов, научная установка, интуиция системы определяет, что называть фактом и что теорией.
Истину считали объективной, абсолютной. Кьеркегор сказал: истина — абсолютная субъективность. И еще: истина не что, а как. Я тоже писал об этом, еще не зная Кьеркегора. И всё же и он и я признавали по крайней мере одну абсолютную истину: Слово стало плотью. И абсолютная субъективность, и признание истиной не что, а как и Кьеркегору и мне необходимо было не для того, чтобы релятивизировать истину, но, наоборот, чтобы лучше понять и утвердить то, что Пушкин назвал великим торжеством («Когда великое свершалось торжество»).
Еще не так давно читая книгу, в которой говорилось о Боге, человек думал: убедительны ли доводы автора? Помогут ли они в моих сомнениях?
Д. Лихачёв, говоря об Аввакуме, в одном месте сказал: это был новый прием, Аввакум повторяет его, несомненно он испытал художественное наслаждение от открытия нового художественного приема. Есть и религиозное наслаждение от страдания, высшее благо или добродетель — слезный дар, так считалось. И Христос говорит: блаженны плачущие. А Лихачёв говорит: художественное наслаждение.
Уже давно, когда после встреч утром я просыпался, я со страхом думал: а не сказал ли я вчера чего-либо умного, и если не сказал, то успокаивался. Я имею в виду литературное облачение умного. И когда я перечитывал свои вещи, мне иногда становилось стыдно, если я находил там литературные совершенства. Слова Лихачёва — художественное наслаждение — меня испугали. Художественное наслаждение, может быть, величайший соблазн.
Кьеркегор сказал: истина — абсолютная субъективность. Дильтей сделал вывод: нет философских систем, есть философские характеры. То есть критерием ценности или оценки философской системы является не ее истинность, а определение характера автора системы. Но тогда надо быть последовательным: вопрос о существовании Бога сводится к антропологической типологии. Тогда, конечно, и религиозное наслаждение сводится к эстетическому.
Гадамер сказал: в наше время (60-е годы) поняли по-настоящему историчность. Но и к историчности надо подходить с исторической точки зрения: сама историчность исторична, и пройдет некоторое время, и она перестанет быть истиной и станет ложью.
Дильтей и особенно Гадамер — умные люди. Но что они говорят: я утверждаю некоторое положение А. Но я не утверждаю, что это положение истинно. Тогда зачем же утверждать его?
Я не отрицаю ни необходимости изучения стиля, ни структурализма. Я с интересом читаю книги о структурализме и в своих вещах нашел именно структурный подход к некоторым вопросам. И в то же время меня это пугает. Особенно пугает, когда религиозную вещь, например Аввакума, разбирают с стилистической и структурной точки зрения. Во времена Аввакума люди, встречаясь, спрашивали: как веруешь? А сейчас: признаешь ли структурный подход и какую из школ структурализма?
XIX век был веком наивного скептицизма: не только Евангелие, но и чуть не половину Платона признали неподлинным. Сейчас научная критика восстановила подлинность не только Платона, но и Евангелия. Штраус, Ренан, либеральная теология не были соблазном для веры, они были слишком наивны. Тиллих, Бультман, структурализм и др. — именно они подтвердили подлинность древних писаний, но ввели соблазн. Бультман не имеет отношения к структурализму, и всё же это явление того же порядка. В философии и теологии открыл бутылочку и выпустил демона Кьеркегор. Кто виноват за соблазн: Кьеркегор, Бультман, Соссюр, Леви-Стросс или я сам, читающий их и иногда находящий и у себя тот же соблазн?
Лютер сказал: разум — шлюха. Но ведь он сам же открыл дорогу разуму, сомневаясь в католическом авторитете и даже в некоторых Посланиях (например, Иакова) и в Апокалипсисе. И это снова соблазн: я не могу признать некоторых фарисейски-языческих теорий католицизма: веру угольщика, синкретизм Пшивары — это не Евангелие, а новая форма язычества. Но, признав, как Лютер, единственным авторитетом Священное Писание, я уже признаю самым последним авторитетом мою шлюху — мой разум, признающий одну из книг Священного Писания истинной, другую — неподлинной, одно из выражений — буквально, другое метафорически. Это не имеет отношения к структурализму и всё же одного порядка с ним.
Снова повторяю: я не против семиотики, структурализма, также я признаю и очень интересное и глубокое понимание и у Тиллиха, и у Гадамера, и у Бультмана, и даже Бультмана я ценю выше, чем К. Барта, кокетничающего с традиционализмом, признающего чудеса и вместо неправильного лозунга Бультмана — демифологизации, выставившего лозунг — мифологизации, — всё это в том же духе, как и у Гадамера и Бультмана, только, наоборот, всё это та же шлюха — зарвавшийся разум, потерявший Бога. Но противоположное направление — католический синкретизм, особенно у менее умного и искушенного Пшивары, еще хуже — это реконструированное язычество
