в Карамазовых, но и в самом Достоевском. В обоих случаях он кается и в Иване, и в отце Карамазове, я чувствую, что Достоевский кается в собственных грехах. Но в Смердякове я чувствую не христианское покаяние, а молитву фарисея: даже у Алеши не найдется ни одного хорошего слова для Смердякова. Но ведь сказал же Смердяков на вопрос отца — есть ли хоть один верующий, по слову которого гора сдвинулась бы в море? — «Один, может, два есть». Но ведь за эти слова Христос простил бы его, а Достоевский не прощает, ставит себя выше Смердякова.
16 августа. Уже полгода, как я хочу записать: к Марксу я пришел против своей воли, к Христу — помимо своей воли. Когда я здесь говорю о воле, я имею в виду не чистую, то есть грешную, волю, а то, что называют сокровенным сердца человеком, то есть ноуменальным я, может, односторонним синтетическим тожеством. Но что заставило меня обратиться к Марксу? Тоска по полноте и совершенству, но выраженная в рационалистической и греховной форме: стремление к полной непротиворечивой системе. Но очень скоро я увидел, что марксизм очень примитивно удовлетворяет это стремление. Тогда, пытаясь исправить этот примитивизм, пришел к системе, напоминающей Марбургскую (1920 — Лосский). Хотя это и не было так омерзительно мне, как чистый ортодоксальный марксизм, но всё же и это было против моей воли. По-видимому, рационализм (Марбургская школа тоже рационалистична) — один из моих главных грехов. Только в середине 1920-х гг. через музыку — «Страсти» Баха — я помимо своей воли был полностью увлечен Благой вестью и принял Ее полностью своим сокровенным сердца человеком. 28.VIII.
Не принял 28.VIII, а закончил 28.VIII начатое 16.VIII.
1979
10 января. Мне нехорошо и физически, и духовно. Первое меня не волнует, страшно второе. Огненного искушения, для испытания вам посылаемого, не чуждайтесь, как приключения для вас странного. Выдержу ли его? Исаак Сирианин говорит, что последнее искушение, о котором и вымолвить страшно, посылается только избранным. А если я великий грешник, грех мой ест меня, то не съест ли он меня окончательно? Последняя надежда: Христос воскрес.
Знаю ли я, что хорошо, что плохо? А может, хорошо, что мне плохо — не физически, а духовно? Или это уловка грешника, званого, но не призванного? Господи, Иисусе Христе, помилуй меня, грешного, недостойного раба Твоего.
А не есть ли мое состояние хула на Духа Святого — ведь Царствие Небесное силой берется и совершающий усилие восхищает Его? Господи, Иисусе, дай мне усилие, ведь именно его мне не хватает, дай мне его, Господи, Иисусе Христе.
Безнадежность — вот мой грех, может, смертный грех. Что же со мною происходит: казнь грешника, то есть ад, или постоянное усилие найти усилие, которого у меня нет? Найти то, чего нет, — может, это главное, и если найду, то войду в жизнь вечную, а если нет, то не войду, но в вечную смерть.
Претерпевший до конца спасется. Претерплю ли? Дай силу претерпеть, дай найти то, чего нет у меня.
30 января. Нервное заболевание, вообще нервное, мне кажется, лежит, может, и глубоко во мне, но всё же в области сознания, а неврогенное (моя астма), мне кажется, в области подсознания. И то и другое — две разновидности первородного греха, проявляющиеся в каком-либо определенном грехе.
Мои сны (именно не желудочные) неприятные — это указание на определенный грех; приятные, вернее, доставляющие удовлетворение — прощение моего греха.
25 августа. «Душевный человек не понимает духовного». Можно, мне кажется, сказать и так: Христос являлся, я думаю, в душевном теле, потому что в духовном теле душевный человек, мне кажется, не может и увидеть духовное тело.
Но почему Христос сказал Марии Магдалине: не прикасайся ко Мне, Я еще не взошел к Отцу Моему Небесному? Затем: если Фома коснулся Его ран, когда Он явился ему, то, мне кажется, Он был еще в душевном теле? Если же Он являлся ученикам в телесном теле, то мог ли Он выйти из запертой комнаты? Но с другой стороны, почему не мог? Если он ходил по воде в душевном теле, то мог и войти в запертую комнату. И вознесся Он на небо тоже в душевном теле. Но было ли у Него душевное тело с самого начала? Да, если Он во всём, кроме греха, подобен нам: в духовном теле Он не страдал бы, не алкал и не жаждал, как мы. Снова повторяю, я не мог бы увидеть никакого человека в духовном теле, у меня есть глаза только на душевное тело.
Яков Друскин. Письма
Т. А. Липавской
1
‹Ленинград, конец мая 1930 года›
‹…› И еще о неуверенности: т. к. всё равно не можно знать будущего, то зачем об этом думать? Я это понял с фабзавучем: завтрашнего дня вообще нет, это отвлечение. И у Марка Аврелия об этом есть: если у тебя болел ребенок, то настоящее — это болезнь, а мысли об опасности болезни — это придуманное. И в Еванг[елии] есть: каждый день имеет достаточно своих забот и не нужно думать о завтрашних.
2
‹Ленинград›, 15 июля 1930 года
‹…› Я бросил курить. Первые два дня было очень тяжело, пока я всё еще надеялся получить табак, но на третий день увидел, что табаку не будет, и тогда решил расхотеть курить, и расхотел. Сейчас почти совсем не хочется, настолько, что даже не знаю, начну ли курить зимой. Я вообще думаю, что человек ничего не хочет, но хочет хотеть. Правда, можно спросить, почему же он хочет хотеть, но на это существует дьявол. Но его намерения ограниченны: он не может заставить желать чего-либо, но только желать само желание. Поэтому я думаю, что от желаний отказываться не трудно, т. к естеств[енное] состояние человека ничего не желать. Если бы все мужчины и женщины на месяц отказались от взаимных сношений — то они и совсем отказались бы. Так вот, твое желание уехать или что-то изменить, сделать, чтобы не скучать, тоже может быть уничтожено. Попробуй. Но глупо сказать: попробуй не скучать, попробуй не хотеть, чего хочешь.
3
‹Ленинград›, 17 июля 1930 года
‹…› Сон жены Цезаря я не знаю, подумаю, паутину снимай, рецензии продолжай. Пруста можешь бросить, кажется, там нет романа и книга скучная и плохая. К Флоберу у меня раньше было хорошее отношение, но теперь он мне не нравится. Ремизова очень люблю.
