о голом короле, вижу только, что король голый. ‹…› Так вот и в «Анне Карениной», мне кажется, большей частью очень серьезно говорится о несерьезном. Это одна возможность. Но полуслепому всё кажется тусклым, может быть, я потерял за два года часть чувств и поэтому мне неинтересно всё, что касается этих чувств? Но почему же тогда интересно объяснение Левина и Кити или смерть Николая Левина? Может быть и так: если ты любишь синий цвет, то тебе могут нравиться и не очень хорошие картины, если в них много синего цвета. Это уже что-то физиологическое. Так же и с чувствами. Тогда может быть, я уже без всякого пристрастия отнесся к «Анне Карениной»; и потому мне было скучно. Я думаю, есть два искусства. Первый вид. Если в комнате стоят два рояля, одинаково настроенные, и на одном ты ударишь какую-либо клавишу, то второй рояль резонирует, т. е. и на втором рояле звучит та же струна. Такой же результат может быть и в искусстве. Но если чувства ослабели потому, что ты увидел что-то более серьезное и значительное, то резонанса может и не получиться. Также может быть, что какое-либо настроение или чувство преобладает над другими, и получается ограниченный резонанс — только для одного чувства. О таком искусстве что же говорить? Здесь уже нельзя говорить: хорошо, но только: нравится, так же как нравится или не нравится синий цвет. В этом нет ничего ни хорошего, ни плохого. Это первый вид. Но о втором виде сказать уже труднее. Оно тоже, конечно, связано с какими-то чувствами и может быть и радостным и нерадостным, но действует всё же помимо твоих настроений и чувств и вызывает у тебя какое-то восхищенное удовлетворение. Так, я думаю, ты читаешь «Илиаду» или слушаешь Баха. Первый вид потворствует твоим настроениям, второй деспотичен и создает в тебе новое и подчиняет себе. Но чистые виды встречаются редко, чаще помеси, и таков Бунин, причем ближе к первому виду. Некоторые его рассказы очень хорошие, больше всего мне понравились «Осенью» и «У истоков». Но, во-первых, они близки мне по настроению. Во-вторых, я боюсь этих настроений и поэтому эти рассказы показались мне страшными. В-третьих, я вообще против настроений и за деспотическое искусство. В-четвертых, но всё же его рассказы очень хорошо написаны. И потом еще: когда о чем-либо говорят: это типично такое или типично другое — это всегда не хорошо. Бунин — типично русский писатель, и это уже не хорошо. Толстой или Гоголь не менее русские, да их и нельзя представить себе нерусскими, но типично русские к ним не подходит. 10 или 12 рассказов Бунина, и прежде всего «Осенью» и «У истоков», и еще «Господин из Сан-Франциско» и «Митина любовь», а остальное всё, может быть, только портит его.
14
‹Ленинград›, 2 сентября ‹1968 года?›
Дорогая Тамарочка.
С твоего отъезда был только один день хороший: пятница. Но уже вечером пришел Харджиев, был и Александров. Харджиев не плохой, но уж очень инфантильный и слишком часто употребляет местоимение первого лица в разных падежах, и разговор был ни о чем. А я сейчас очень устаю не от дела, а от безделия. Я не устаю только с тобою, а всякое другое общение сейчас для меня очень утомительно, поэтому я и не хочу приехать к вам, а хочу приехать к тебе. Вообще для меня утомительно общество больше двух человек, считая меня. А второй человек — это ты.
В воскресенье мне снова пришлось встретиться с Харджиевым по делу: расшифровать одно стершееся стихотворение Шуры. Тогда же я узнал две интересные вещи:
1. Иероглиф в литературоведении никем не упоминается. Значит, это Лёнино открытие.
2. Я всё не мог вспомнить, где были напечатаны стихи Лёни. Оказывается, во втором сборнике Цеха поэтов в 1921 г. напечатаны 2 стихотворения Лёни. Ал[ександров] найдет и перепишет их. И еще Харджиев считает, что Лёня оказал поэтическое влияние на Шуру. Действительно, в те годы Лёня был авторитетом для Шуры.
15
‹Ленинград›, 19 июня 1969 года
Дорогая Тамарочка.
В блокаду ты сказала мне: «если я не доживу, а ты доживешь до встречи с Л., то скажи ему, что я до самого конца не опускалась». — Теперь, когда наступают новые трудности, ты не должна опускаться духовно. ‹…› Мысли о здоровье ближних, беспокойства, волнения, трудности не должны вытеснить главное, что в тебе есть. Энтелехию я не придумал, а открыл в себе, увидев через электронный микроскоп, который называется любовью. Любовь всегда права, сказал Якоби.
Но если бы я и не открыл этого, то открыли это Ш. Л., Д. И., Н. М. Но если бы и они не открыли, то открыли бы твои записи.
‹…› Твои записи интересны в трех отношениях.
Во-первых. В них действительно встречаются интересные мысли, ты всегда очень красиво стесняешься, когда произносишь слово «мысль» применительно к твоим записям. Но я применяю его к твоим записям совершенно серьезно.
Во-вторых. Есть некоторые реальные, ноуменальные состояния, их можно заметить и записать только как бы выключив себя. Об этом и ты записала (— способ добраться до истины). Эта запись твоя так поразила меня потому, что об этом писал и я, и Гуссерль. И ты тоже, напр[имер], в ЭС, в записях некоторых снов и состояний. Это большое искусство выключить себя, оставаясь собою.
В-третьих. Свидетельские показания. Я уже говорил тебе: Дневник Анны Франк интересен совсем не как антифашистский документ, а как свидетельские показания людей, исключенных из общества и именно тогда ставших людьми. Потому что человек становится человеком, т. е. личностью, именно тогда, когда он хотя бы до некоторой степени перестает быть членом общества, уходит в внутреннюю эмиграцию. По аналогии с метаматематикой, метаязыком, металогикой я называю это метатеологией. Сейчас это самое интересное для меня. Твои записи — это свидетельские показания человека, имевшего силу уйти и жить в внутренней эмиграции.
В-четвертых. Твои записи важны еще для понимания творчества всех нас пяти. Я уже не говорю сейчас: пяти, но шести, потому что твои свидетельские показания самостоятельны и самоценны. Я уже говорил тебе о внетекстовых связях, это тоже имеет отношение к методологии. Чтобы понять до конца вещи и записи одного из нас, надо изучить и записи и вещи остальных пяти.
В-пятых. Я уже говорил тебе: поэтичность необходима во всём, даже Критика чистого разума, написанная педантично школьным языком, поэтична мыслью. Твои записи поэтичны, в них есть поэтичность мысли, слова, образа и чувства.
19. VI.1969. Твой поклонник, старец и постулат Я.
16
‹Ленинград›, 29 сентября 1970 года
Дорогая Тамарочка.
С конца 63-го г. я снова стал писать и
