изображать Франко как героического защитника национальной независимости от заблуждающихся и дерзких Союзников. Это дало знать о себе в необычно теплом приеме, оказанном Франко через несколько недель в Бильбао[2295]. Во-вторых, они поняли, что пока Союзники накапливали силы для вторжения во Францию, а русские быстро продвигались на запад, Британия и Соединенные Штаты отнюдь не намерены были сокрушать испанский режим, а скорее склонялись к переговорам по вольфраму. В это время каудильо был серьезно озабочен сосредоточением вооруженных республиканцев на юге Франции[2296]. Но переговоры по вольфраму позволили Франко и Карреро Бланко надеяться, что Союзники в случае поражения Гитлера не станут вмешиваться во внутренние дела Испании[2297]. Это вскоре подтвердилось.
Двадцать четвертого мая 1944 года Черчилль произнес речь в палате представителей, в которой косвенно одобрил проведенные с Испанией переговоры, что могло рассматриваться как похвала генералу Франко. Сказав об опасности, исходившей от Испании в 1940 году, он отдал должное усилиям Хора и Артура Йенкена (Yencken), советника посольства при Хоре, но при этом отметил, что «главная заслуга, несомненно, принадлежит Испании и ее решимости оставаться вне войны». Еще более преувеличенной благодарности удостоилось испанское правительство в связи с операцией «Факел». По мнению Черчилля, в тот период Испания полностью искупила все предыдущие акты помощи Германии. Он закончил свое выступление следующими словами: «Я здесь сегодня говорю добрые слова об Испании и, позвольте добавить, надеюсь, что она будет оказывать после войны мощное влияние на мир в Средиземноморье. Внутриполитические проблемы Испании – дело самих испанцев. Нашему правительству не подобает влезать в них»[2298].
Слова Черчилля были продиктованы отнюдь не восхищением перед Франко. Скорее всего, он стремился нейтрализовать каудильо перед предстоящей высадкой в Нормандии. Черчилль преследовал и долговременную цель – приукрасить Франко, чтобы в будущем использовать его как оплот своей политике в Западном Средиземноморье. Его речь вызвала переполох в английских и американских политических кругах и тревогу в стане антифранкистской оппозиции. Эффект усилила мадридская пропагандистская машина, представившая речь как всецелое одобрение Черчиллем внешней политики Франко и его режима. Испанские газеты ликовали, в отличие от республиканской эмиграции, которая надеялась, что Союзники сбросят каудильо после разгрома Гитлера и Муссолини[2299]. Во время следующей встречи с Франко посол Хор тщетно пытался убедить его в том, что выступление Черчилля не означает безусловной поддержки испанского режима[2300].
Речь Черчилля стала для Франко залогом удачи. Он извлечет из нее максимальную для себя пользу – как внутри страны, так и на международной арене. Хью Дэлтон (Dalton)[2301] считал эту речь непродуманным романтическим жестом. «В ней вовсе не было необходимости, он написал ее накануне, в половине третьего ночи, и министерство иностранных дел увидело черновик всего за час до его выступления. Было сделано все возможное, чтобы придать ей больше сдержанности, но почти безуспешно»[2302]. Черчилль писал Рузвельту в свое оправдание: «Вижу, что некоторые ваши газеты огорчены моим пассажем по Испании в палате представителей. Это очень несправедливо, так как я всего-навсего повторил свое заявление от октября 1940 г. Я упомянул имя Франко лишь для того, чтобы показать, как глупо отождествлять Испанию с ним или его с Испанией посредством карикатур. Мне нет дела до Франко, но я не хочу, чтобы Иберийский полуостров стал после войны враждебен Британии»[2303].
Между тем германские наблюдательные посты, станции радиоперехвата и радарные установки сохранялись в Испании до конца войны. Полностью доверяя необъективным докладам о военной ситуации, сообщавшим ему то, что он хотел слышать, Франко продолжал политику лавирования. Лекерика присылал из Виши сообщения, что Германия скоро будет готова бомбить Нью-Йорк. Испанский военный атташе в Берлине связывал большие надежды с появлением у немцев атомной бомбы. Он даже сообщил в Мадрид в июле 1944 года, что Манчестер уже полностью разрушен этим оружием. Франко охотно выслушивал оптимистические предсказания о том, что Гитлер просто заманивает Союзников, и приходил в раздражение от мрачно-реалистических сообщений Видала из Берлина[2304]. В течение всей итальянской кампании и даже после высадки в Нормандии фалангистская пресса вопреки всему убеждала общество в непобедимости Третьего рейха. Союзники достигали все новых успехов, а испанская печать предсказывала, что Германия осуществит возмездие с помощью секретного оружия. Публиковались сообщения о том, что летающие бомбы сровняли большую часть юга Англии с землей, а Лондон опустел из-за массовой эвакуации населения[2305].
В то время как Союзники приближались к Германии с востока и запада, Мануэл Аснар, любимый обозреватель Франко, интерпретировал германское отступление как мастерский ход Гитлера, позволяющий сократить линии коммуникаций, нарастить запасы новых вооружений и втянуть врагов в безнадежные для них танковые бои[2306]. Каудильо весьма впечатляли подобные сообщения, получаемые от прессы и эмиссаров. Летом и даже осенью 1944 года, когда в поражении Оси уже не оставалось сомнений, он все еще верил, что устрашающее оружие возмездия изменит ход войны и приведет к победе Гитлера. Каудильо говорил герцогу де Альбе, что оружие вроде космических лучей способно изменить характер войны и что, высадившись в Нормандии, Союзники попали в германскую ловушку: «Я внимательно слежу за операциями, но не вижу восьмидесяти дивизий, которые могут появиться где угодно в любой момент»[2307].
На что бы ни надеялся Франко, инстинкт власти заставлял его наводить мосты с Союзниками. Это отчетливо проявилось в его очередном ежегодном выступлении перед Национальным советом Фаланги в понедельник 17 июля, в день восьмой годовщины военного мятежа. Хотя он и облачился в белый летний мундир национального главы, но избегал упоминаний о Фаланге в своей бессвязной, но весьма показательной речи. В ее первой части каудильо восхвалял себя и перечислял достижения режима в области здравоохранения, образования и обороны, что он скромно назвал «испанским миром» (la paz espaсola). Проявив великодушие, Франко объявил о частичной амнистии политзаключенных. Правильность политики режима, по его словам, доказывают массовые народные демонстрации поддержки. Назвав их стихийными, он утверждал, что они претят правительству при его скромности, но вместе с тем считал ответом Испании на клеветническую кампанию, развернутую за рубежом республиканской эмиграцией. Свои призывы к установлению мира, служившие на деле предотвращению полного поражения Третьего рейха и его собственному возвышению, Франко истолковал как способ спасти Европу и человечество. Он заявил, что ввиду коммунистической угрозы Испания готова сотрудничать с послевоенным миром при условии уважения к ее особой политической системе. Он отверг критику из-за рубежа, обвиняющую его режим в недемократичности, и сказал, что высшая демократия состоит в осуществлении евангелических заповедей. Вот, сказал Франко, чем занимается героический
