движения в общее расширение свобод – демократизацию, защиту прав женщин и сексуальных меньшинств, рост экологической сознательности, вообще во все доброе и прекрасное. Сегодня бывшие товарищи по борьбе, напирая на эти заслуги, используют террористические группы типа РАФ или особенно несимпатичных персонажей вроде Андреаса Баадера в качестве козлов отпущения, с помощью которых можно отвлечь внимание от собственных неприглядных слов и поступков. Но история РАФ не так интересна, как совместные первые шаги поколения-68.
В полной мере любовь этого поколения к насилию проявилась после пасхального восстания, последовавшего за покушением на Руди Дучке в Страстную пятницу 11 апреля 1968 года. Волнения начались тем же вечером, и в них ежедневно принимали участие от 5000 до 18 000 молодых людей в 26 городах ФРГ. Во время осады мюнхенского книгоиздательского комплекса, в котором печатался местный выпуск газеты Bild, студент Рюдигер Шрек и фотокорреспондент Клаус Фрингс были убиты брошенными булыжниками. Вопреки противоположным гипотезам следственной комиссии, которую создала внепарламентская оппозиция, практически нет сомнений в том, что камни бросали демонстранты.
Спустя два дня Кизингер назначил встречу с представителями Объединения немецких студенческих обществ (ОНСО; Verband Deutscher Studentenschaften), которых разрешил доставить в Вюртемберг на военном самолете. Он хотел побеседовать и с представителями ССНС – однако поставил условием, чтобы те публично заявили об отказе от актов насилия по отношению к людям и материальным объектам. Лидеры ССНС отвергли это компромиссное предложение[132]. Студенты и их неформальные лидеры, настроенные после гибели Бенно Онезорга еще более радикально, очертя голову бросились в борьбу. Об этом 30 апреля 1968 года рассказал, опираясь на гораздо более пространный отчет ФСЗК, выступивший в бундестаге министр внутренних дел Эрнст Бенда. Вот отрывок его впечатляющей речи, явно далекий от преувеличений[133]: «В Мюнхене акции радикального меньшинства привели к гибели двух человек. До сих пор единственной группой из причастных к акциям, публично признавшей, что разделяет ответственность за эти бессмысленные смерти, стал Либеральный студенческий союз (Liberaler Studentenverband). Вице-председатель ССНС Франк Вольф выразил сожаление в связи с гибелью журналиста Фрингса, но тут же заявил, что теперь не время “распускать нюни”. Господин Малер – как он сам утверждает, адвокат по профессии, – в связи с гибелью Фрингса заметил, что “возможность подобных несчастных случаев принималась в расчет с самого начала”. Отвечая на упреки потрясенных студентов, он сказал: “Мы никого не считали настолько тупым, чтобы объяснять это публично. Садясь за руль автомобиля, я должен учитывать, что может лопнуть шина”».
Руководители ССНС открестились от высказывания Малера. Не называя по имени его автора, пользовавшегося в их среде общим уважением, они заявили, что «настойчиво сравнивать теперешнюю политическую ситуацию, сопряженную с насилием, с опасной зоной уличного движения, – без сомнения, абсурдно»[134]. Критика со стороны Бенды была куда более определенной: «По-моему, скорее уж можно сопоставлять цинизм, с каким гибель от брошенного булыжника уподобляется несчастному случаю на производстве, и поведение человека, садящегося за руль в пьяном виде. У него, конечно, нет специального намерения лишить других людей жизни, но он знает или должен знать, что его поступок может с высокой вероятностью повлечь за собой такие последствия. Согласно действующим у нас правовым нормам, такие действия преступны. Если же совершающий их учитывает заранее, что его поступок может привести к несчастному случаю со смертельным исходом, и все-таки не воздерживается, то в правовом отношении он действует с косвенным умыслом, dolus eventualis, который наказуем так же, как прямой умысел на убийство».
Далее Бенда обрушился на руководителей франкфуртского отделения ССНС, зачитав боевые призывы, распространявшиеся ими 15 апреля: «Формируйте бригады захвата, включая в каждую 12 мужчин: они должны будут выдергивать и избивать особо ретивых полицейских. Поджоги перевернутых автомобилей и бросание “коктейлей Молотова” отныне признаются мерами вынужденной самообороны. С чего бы нам бояться ткнуть полицейскому пальцами в глаза?» Кроме того, министр внутренних дел процитировал франкфуртского функционера ССНС Удо Рихмана, который «после мюнхенских «событий, повлекших человеческие жертвы», не нашел ничего лучшего, как заявить: «Жаль, что во Франкфурте сгорели два супермаркета; я предпочел бы увидеть, как огонь пожирает издательство Societät и американское генконсульство»[135].
Выход из бедственного положения
Партизаны, учителя-палочники, блюстители нравов
Международная ситуация с каждым днем лишь усиливала присущий студентам моральный ригоризм. В аналитической записке «Молодежные волнения», составленной в 1968 году, МВД обозначило наиболее сложные проблемы в этой области. Так, любой аргумент, приводимый в пользу продолжения войны во Вьетнаме, сразу же интерпретировался студентами как оправдание действий США. В 1967—68 гг. освободительные движения в десятках стран – Анголе, Мозамбике и других – пытались свергнуть колониальное иго. Страны Латинской Америки, «заднего двора США», страдали от своих жестоких тиранов. За десять дней до открытия в Мехико летних Олимпийских игр 1968 года студенческие демонстрации, требовавшие демократизации государства, были разогнаны войсками. Во время резни 2 октября 1968 года солдаты на бронетранспортерах врезались в толпу и стреляли по демонстрантам; в общей сложности было убито около 500 человек. Игры все же состоялись, как будто ничего не произошло.
В США в эти же годы не раз вспыхивали негритянские восстания: равноправие американских граждан, провозглашенное законодательно, нужно было отстоять на деле, преодолеть расовую сегрегацию в школах. Среди 17 500 студентов, учившихся в Колумбийском университете Нью-Йорка, к началу 1968 года насчитывалось ровным счетом 77 человек с черным цветом кожи[136]. После того как 6 апреля 1968 года был убит Мартин Лютер Кинг, генеральный консул Германии в Чикаго докладывал: «Итоги трехдневных негритянских волнений, крупнейших в этом городе за несколько последних десятилетий, таковы: в городской черте сосредоточены 12 000 солдат Национальной гвардии и регулярной армии; погибли 10 человек, 500 ранены, 3 000 арестованы; сожжены сотни зданий»[137].
В Европе ситуация также была непростой. На Пиренейском полуострове еще правили фашистские диктаторы Салазар и Франко; испанский режим применял гарроту для казни своих противников, участвовавших в акциях сопротивления. Министерство иностранных дел докладывало о студенческих волнениях в Испании: «Правительство и студенты находятся в состоянии войны друг с другом. Действия правительства отличаются слепой жестокостью»[138]. В Греции, входившей в состав НАТО, в апреле 1967 года произошел военный путч: к власти пришли «черные полковники», которые на глазах у западных союзников казнили и подвергали пыткам своих противников.
ФРГ старалась сохранять с западноевропейскими диктатурами нормальные дипломатические отношения. Могло ли государство-правопреемник Третьего рейха, пользовавшееся дурной славой и находившееся в международной изоляции, вести себя иначе? Сегодня этот груз прошлого, наверное, сочли бы смягчающим обстоятельством. Сегодня, но
