Второе измерение имело мировой, исторический, вселенский размах, но – в отличие от первого, в нём мог жить лишь тот, кто умел не только предвидеть будущее, а готовил его. И хотя сомнения порой не могли не приходить, хотя от «быта» уйти – по скромности средств – было невозможно, Ленин повседневно жил больше в эпохальном будущем, чем в том настоящем, которым пробавлялись обыватели.
Непросто было годами жить при таких психологических «ножницах»: следить за кастрюлей с молоком на кухне и в то же время уникально осмыслять самые острые вопросы социального бытия человечества. С одной стороны – почти полная невозможность значимо влиять на текущий политический процесс, с другой – сознание своего потенциала великого социального реформатора. Плюс – оторванность от России…
Это изнуряло даже такую натуру, как ленинская.
Среди его переписки 1916 года отыскиваются два показательных письма. Первое адресовано большевичке С. Н. Равич («Ольге») (1879–1957) – жене В. А. Карпинского («Минин») (1880–1965), заведующего библиотекой и архивом ЦК РСДРП в Женеве, и написано 3 июня 1916 года:
«Дорогая Ольга! Я Вам должен за библиотеку – проверьте по книжечке – за год плюс за обед (1.50 или около того). Деньги у меня есть и реферат лозаннский покрыл поездку и дал доход.
Большой привет В.К. (В. А. Карпинскому. – С.К.) и salut Вам!
Ваш Ленин»[689]
Долг за библиотеку – это невнесённая плата за пользование богатой партийной библиотекой, основу которой составила библиотека известного издателя социал-демократической литературы Г. А. Куклина (1877–1907). По завещанию Куклина – с 1903 года большевика, библиотека после его смерти была передана партии большевиков.
Второе письмо написано через несколько дней и адресовано Карпинскому и Равич:
«Дорогие друзья! Напрасно Вы поднимаете историю. Ольга даже насильно совала мне деньги в карман (я их оставил на столе, пока она ещё не вставала). Зачем отступать от истины, тов. Ольга? Это нехорошо.
К насилию прибегали Вы, и всякий третейский суд – если Вы решили довести дело до третейского суда между нами – Вас осудит, ей-ей!
Прошлый реферат я взял много денег, этот меньше, но всё же взял сверх нормальных расходов на жизнь. Значит, платить могу и, раз начал, значит должен… Очень прошу не поднимать склоки и судов, не упрямится, раз Вы явно неправы. Деньги посылаю; за обед в ресторане и за библиотеку (после однажды заплаченного месяца за все остальные) ещё не заплачено.
Прилагаю 16 frs и надеюсь, что не будете настаивать на своём, явно несправедливом и неправильном желании.
Salutations cordials („Сердечные приветы“. – С.К.).
Ваш В. Ульянов»[690]
Господи! Сколько шума из-за каких-то 16 франков – примерно 10 рублей! Конечно, тогдашняя николаевская «десятка» примерно равна путинской тысяче рублей, но это ведь – не бог весть какая сумма… И хотя по тогдашним понятиям финансовая щепетильность была, вообще-то, нормой, сюжет с ленинскими 16-ю франками показывает не только действительный уровень достатка заграничных большевиков, но и немалую уже истрёпанность их нервов.
Вот ещё пример «нервов»…
8 апреля 1916 года Крупская пишет в Стокгольм Шляпникову – чуть ли не единственному надёжному связному между Лениным и Россией:
«Дорогой друг! Пришло Ваше письмо от 3 апреля, и немножко отлегло, а то тяжело как-то было читать Ваши раздражённые письма с обещанием уехать в Америку, с готовностью обвинить невесть в чём. Переписка – отвратительная вещь, недоразумения так и нарастают одно за другим… В пропавшем письме я писала подробно, почему нельзя тащить Григория (Зиновьева. – С.К.) ни в Россию, ни в Ваши края. Он очень близко принял к сердцу Ваш упрёк, что он не переехал в Стокгольм. Нельзя разорять редакцию (Центрального Органа „Социал-Демократ“. – С.К.) и вообще заграничную базу…
Иногда Григорию до чёрта надоедает заграничное житьё, и он начинает метаться. А Вы подливаете масла в огонь своими упрёками… Стоял вопрос о переезде всей редакции, но встал вопрос о деньгах, о международном влиянии, о полицейских соображениях. О деньгах ставили японцам прямо вопрос, они сказали: у них нет. В Стокгольме жизнь гораздо дороже; тут Григорий служит в лаборатории, есть библиотеки и, следовательно, возможность хоть кое-что заработать литературно. В ближайшем будущем для всех нас и тут вопрос о заработке встанет очень остро…»[691]
Вряд ли здесь надо что-то особо комментировать – годы эмиграции расшатали нервишки у всех… Пожалуй, надо лишь пояснить, что фраза о «японцах» не означает, что Ленин кроме немцев решил продаться ещё и японцам (которые, к слову, в Первую мировую войну воевали на стороне Антанты)… «Японцами» в своей среде называли Георгия Пятакова и Евгению Бош, потому что они эмигрировали в США через Японию.
Возникали новые проблемы и в далёкой, недоступной для Ленина России… Нелегальные связи с ней были непрочными, легальные – сложными из-за цензуры. Источником информации были, в основном, русские и иностранные газеты… И в целом новости, извлекаемые из них, не очень-то радовали.
Так, в Государственной Думе социал-демократическая фракция сохранилась в лице группы меньшевика Чхеидзе. Но лучше бы она не сохранилась…
Сказать, что в 1916 году Чхеидзе и остальные находились на другом от Ленина полюсе, значит – погрешить против точности. Положительный и отрицательный полюса соединяют, всё же, силовые линии, а большевика Ленина и его оппонентов-меньшевиков не соединяло уже ничто. И правда была в том, что к началу 1917 года сформировались две непримиримые группы, непримиримые прежде всего на уровне их лидеров.
Одна – во главе с Лениным, большевистская. Здесь лидер был очевиден – даже стоящий рядом с Лениным Зиновьев «тянул» не более чем на соратника.
Другая – меньшевистская группа, одного ярко выраженного вождя не имела, и её лидерами были Мартов, Потресов и Чхеидзе…
Между ними, а точнее – якобы между ними, стоял «нефракционный» «межрайонный» Троцкий…
В статье «Фракция Чхеидзе и её роль» Ленин в трёх заключительных абзацах объединил сразу всех:
«Припомните полемику Троцкого и Мартова в „Нашем Слове“ (парижская газета Троцкого. – С.К.) перед выходом последнего из редакции. Мартов упрекал Троцкого, что он до сих пор не знает, пойдёт ли он в решительный момент за Каутским. Троцкий говорил Мартову, что его (то есть, Мартова. – С.К.) роль есть роль „наживки“, „приманки“ революционных рабочих к оппортунистической и шовинистской партии Потресовых, затем ОК и т. д.
