ди Борго отношения между нашими странами после Июльской монархии были сохранены. Поццо ди Борго, не одобряя революционные перемены во Франции, воспринимал режим Луи-Филиппа как меньшее из зол и выступал за нормализацию русско-французских отношений.
Он не только входил в круг ближайшего общения короля Луи-Филиппа, но и являлся образцовым представителем парижского света, а свет и политика в те годы были явлениями нераздельными. Несмотря на то что формально поездки русских во Францию и особенно Париж не приветствовались, наши соотечественники, приезжавшие в столицу Франции, группировались вокруг российского посольства. Молодые дворяне, служившие в Министерстве иностранных дел, попадая в Париж проездом, с любезного разрешения графа Поццо ди Борго задерживались на месяц с лишним и осматривали все парижские достопримечательности. Хотя в его бытность послом российское посольство не могло соперничать в роскоши с посольствами Великобритании или Австрийской империи, граф чувствовал себя полноправным парижанином, и окружающие разделяли это чувство. Однако по сравнению с другими иностранными колониями русская все равно оставалась немногочисленной: согласно тогдашним французским данным, в 1839 г. в Париже проживало 1830 русских[187].
Свет светом, но вернемся к политике, тем более, что действия французских властей вызывали постоянное беспокойство российского правительства. В начале 1830-х гг. Россия была весьма обеспокоена мерами французского кабинета по укреплению военного потенциала страны, несмотря на заявления французских политиков, что они носили сугубо оборонительный характер. Поццо ди Борго писал из Парижа: «Военный министр (Николя Сульт — военный министр в кабинете Казимира Перье. — Н. Т.) заявил с трибуны, что вооружения служат делу мира. Эта мистификация никого не может обмануть. 434 тыс. человек, которых он поставил под ружье, а также огромные материальные приготовления, осуществляемые во всех частях Франции, и особенно на границе, имеют несколько иную цель, чем поддержание мира. Если добавить к этому военно-морские приготовления, то в этом можно усматривать только подготовку к войне»[188].
Политические таланты Николя Сульта Поццо ди Борго также оценивал весьма посредственно, называя его человеком, «мучимым амбициями и скупостью». Кроме того, он опасался, что Сульт будет проводить политику в интересах «партии Движения и пропаганды» (войны. — Н. Т.) и подчеркивал: «Тональность его речей воинственна; он заявляет, что если война неотвратима, то он к ней полностью готов»[189].
* * *
Серьезные опасения российского кабинета вызывала и политика Франции, направленная на сближение с Великобританией и установление франко-английского «сердечного согласия». Именно для достижения этой цели в Лондон в качестве посла сразу после Июльской революции был направлен Ш.-М. Талейран. Поццо ди Борго справедливо отмечал, что франко-английское сближение было вызвано не только общностью политических институтов, но и реальными «интересами, объединяющими эти страны и служащими сохранению союза между ними»[190]. Действительно, стремление к укреплению связей между двумя странами было взаимным: не только Франция нуждалась в сотрудничестве с Великобританией, но и английское правительство в те годы было заинтересовано в установлении партнерских отношений с Июльской монархией. Великобритания стояла на пороге проведения избирательной реформы; соответственно, она нуждалась в сохранении международной стабильности, что было возможно только в случае проведения правящими кругами Франции умеренного внешнеполитического курса, гарантом которого представлялось в начале 1830-х гг. правительство К. Перье. Как доносил Поццо ди Борго, «виги не могут осуществить реформу... без сохранения министерства Перье, стремящегося к сохранению мира. Они прилагают все усилия для поддержания этого министерства, и они готовы пожертвовать прежней системой, союзниками и безопасностью континентальных держав»[191]. Этим объясняются взаимные уступки, на которые пошли правительства Казимира Перье и лорда Чарльза Грея: французский кабинет согласился понизить ввозные пошлины на английские товары[192], а также рассмотреть вопрос о праве осмотра кораблей в целях борьбы с работорговлей; правительство Грея, в свою очередь, не противодействовало политике Франции в Алжире и не протестовало против отправления французской эскадры в Адриатическое море в начале 1832 г. в связи с нахождением австрийских войск на территории Папской области.
Все это вызывало серьезное беспокойство Поццо ди Борго, который еще в начале 1831 г. писал, что этого сближения нельзя допустить, а необходимо, напротив, перетянуть Великобританию на сторону России, Австрии и Пруссии, дабы совместными усилиями предупредить возможный «всеобщий заговор против существующих устоев»[193]. По его словам, Ш.-М. Талейран, которого он именовал «самым заклятым» врагом России (кстати, Николай I думал именно так же), будучи послом в Великобритании, стремился реализовать «свою любимую со времен свержения Наполеона идею: создать союз двух стран как противовес остальному континенту»[194]. И в этом отношении Поццо ди Борго был абсолютно прав. В 1834 г. Талейран, которому исполнилось уже 80 лет, был отправлен в отставку. В этом же году Луи-Филипп отправил в отставку и министра иностранных дел в кабинете Н. Сульта герцога Виктора де Бройля. Как уже отмечалось, между Поццо ди Борго и де Бройлем не было взаимной симпатии, поэтому Шарль-Андре приветствовал его отставку, именуя его «министром-англоманом», хотя и сожалел, что и после его отставки «отношения с Англией не перестали быть интимными»[195]. Поццо ди Борго в целом негативно оценивал деятельность де Бройля, полагая, что он вследствие «недостатка такта и опыта всегда только увеличивал трудности»[196]. Однако прежде всего де Бройль раздражал Поццо ди Борго как весьма самостоятельный политик, стремившийся подчинить своему влиянию короля. Этим де Бройль (как и Казимир Перье) раздражал короля Луи-Филиппа, поэтому, как писал Поццо ди Борго, отставка де Бройля «не вызвала у короля никакого сожаления. Я, напротив, вправе считать, что он поздравил себя с освобождением от министра, претендовавшего подчинить его своей власти и своему влиянию»[197]. Характеристика, данная российским дипломатом французским политикам, весьма показательна: именно в отсутствии, на его взгляд, талантливых политических деятелей он усматривал главную причину смут и переворотов во Франции: «Франция богата всеми дарами Провидения, но бедна людьми способными, или люди способные не призываются для управления ею»[198]. В этой фразе важна прежде всего последняя часть. Дело в том, что король Луи-Филипп полагал, что он должен обладать властными полномочиями еще и потому, что если он станет «бессильным» конституционным монархом и предоставит решение всех вопросов профессиональным политикам, то те ввергнут страну в ужасную смуту, революцию, войну, а его самого лишат престола[199]. Поэтому он хотел отделаться от сильных политиков, таких как К. Перье, Л.-В. де Бройль, и создавал, по крайней мере, до 1840 г., нестабильные министерства и не противодействовал затяжным министерским кризисам.
* * *
В Париже Луи-Филиппа граф Поццо ди Борго чувствовал себя некомфортно, поэтому при малейшей возможности стремился покинуть страну, которую совсем недавно называл второй родиной.
Он с горечью отмечал:
