он? – спросила Пэм.
– Не знаю. Хотелось бы думать, что нет, – сказал я после паузы. – Но я не знаю. Всякие бывали ситуации. Всякие. Я знаю, что было в голове этого парня тем утром. Касательно меня – я не знаю.
– Что самое худшее из того, что ты делал? – спросила Фэй.
Господи Боже! Как я мог ответить на этот вопрос? Я встал с кровати и подошёл к окну комнаты Пэм, глядя на раскинувшийся холмистый кампус: такой красивый, такой тихий, такой далёкий от реальности. Что они вообще знают? Дочь адвоката. Дочь врача.
– Однажды ночью в Хюэ-Сити, – сказал я, не оборачиваясь, – во время тетского наступления кучка разведчиков устроила групповуху с беженкой. – Там, под дождём, в темноте, мы один за другим спускаемся на дно миномётного окопа, остальные сидят на краю и курят, а потом её тело оказывается под моим: холодное, неподвижное, охваченное страхом, ненавистью и голодом. Несомненно, для неё это было сродни смерти: отказ от собственной души. – Мы заплатили ей сухпайками. Не думайте, она не была проституткой – просто голодала; возможно, с парой голодных детей на руках…
– О, Боже, – прервала меня Фэй. – Это мерзко.
– Сама просила! – рявкнул я, резко повернувшись к ним лицом; в моём голосе проступила злость, а лицо пылало от стыда. – Зачем тогда спрашивала? Ты что, не слушала? Думаешь, я был каким-то рыцарем в сияющих доспехах? – Глаза Пэм наполнились слезами. – Боже, – сказал я менее злобно, – если не хочешь знать, не спрашивай. – Они обе молчали. – Эй, мы не насиловали её. Она получила то, за чем пришла. Ей нужна была еда, что она и получила. Это не самое худшее, что может случиться с человеком.
Но мы изнасиловали её – или вполне могли: бездомная, отчаявшаяся, возможно, вся её семья погибла – одному Богу известно, город в огне и руинах. У меня жёстко скрутило желудок. Я ненавидел Пэм и Фэй. Я чувствовал себя животным, загнанным в клетку.
– Просто забудьте об этом, ладно? – сказал я почти умоляюще. – Забудьте всё, что я сказал. Я всё это сочинил. Думал, вы это и хотите услышать. Думал, вы хотите послушать военные истории, вот и насочинял.
– Ты ничего не сочинил, – осуждающе сказала Пэм.
– Сочинил, сочинил, правда, – быстро ответил я. – Честное слово. Я думал вы обе хотите немного острых ощущений. Разве я мог сделать что-то подобное? – Я подошёл к Пэм, мягко обхватил её за плечи, наклонился и прошептал ей на ухо: – Малыш, ты же видела эти руки в действии. – Я высунул язык и нежно лизнул её ухо. – Неужели это руки человека, способного на такое?
Лицо Пэм смягчилось. Она потянулась ко мне, прижавшись щекой к моей щеке. Я почувствовал влагу от её слёз. – Ну хватит, – сказал я. – Высморкайся и вытри глаза. Я просто пошутил. Хотите мороженное? Пойдём съедим по мороженному. Я угощаю.
11
Я отчётливо помню этот момент. Температура была комфортной, восемьдесят два градуса35, а небо было голубым и безоблачным, искрясь в отражении голубых тропических вод Центрального Лусона, омывающих белоснежный пляж, на котором я сидел, потягивая пиво с Толстым Пэтом, Ти-Эром и Смитти в ожидании своей очереди прокатиться на водных лыжах.
Я ходил на пляж почти каждый день в обеденное время. Он находился всего в пяти минутах от ангара, где располагался мой офис. У начальника разведки авиационной эскадрильи, не участвующей в боевых действиях, не так уж много дел, а у моего босса, офицера разведки эскадрильи, хватало такта и чуткости никогда не заваливать меня работой. Я делал то немногое, что мог – лейтенанту никогда не приходилось беспокоиться о том, что его застукают врасплох, – а взамен он позволял мне приходить и уходить, когда заблагорассудится. Обеды на пляже обычно длились по два-три часа.
Эскадрилья пробыла на Филиппинах меньше двух недель, но мой загар уже стал золотисто-коричневым. И я уже познакомился с хорошенькой молодой филиппинкой из Алонгапо, городка, находящегося сразу за воротами военно-морской базы Субик-Бэй. Джеки было всего шестнадцать или семнадцать лет, но с другой стороны и мне было всего двадцать. Она была проституткой, но филиппинские проститутки совершенно не похожи ни на одну другую в мире, или, по крайней мере, на тех, с которыми я сталкивался. Они могли бы сколотить состояние просто работая в местных барах, продавая выпивку морякам ВМФ, которые стояли у берегов Вьетнама от 90 до 120 дней, придя в порт, набитые деньгами, жадные до алкоголя и женского общества, и напрочь лишённые чувства меры. Девушки получали процент от каждой выпивки, покупаемой моряками, а эти флотяги покупали много выпивки. Девушкам не нужно было раздвигать ноги, если они того не хотели. И если ты им нравился, они делали это ради любви или веселья. Я нравился Джеки. Она брала деньги моряков и тратила их на меня. Как по мне, это было отличное предприятие.
В тот день я вернулся на базу после ночи с Джеки, показался на работе, затем побрёл на пляж – доспать то, что не доспал ночью. На небе чарующе светило солнце, а высокий вой лодочного мотора и холодное пиво заставили меня погрузиться в мир грёз, таких же пьянящих, как Джеки, которая ждала моего возвращения этой ночью.
Внезапно, в разгар забытья, у меня в голове возник вопрос, который я не обдумывал всерьёз больше восьми месяцев: «На хрена ты снова хочешь вернуться во Вьетнам?» Даже глас Божий, будь это он, поразил бы меня меньше. Слова вспыхнули в голове, как молния, а последующий гром прокатился по сознанию с сильным отголоском, который эхом отразился от стенок моего черепа, прежде чем раствориться в тишине – необъятной, глубокой и угрожающей.
Я уже отслужил полный срок во Вьетнаме: тринадцать месяцев с февраля 1967 по март 1968. Но когда вернулся в Штаты, обнаружил, что в моё отсутствие Америка стала чужим местом, которому я, похоже, больше не принадлежал. Откомандированный на авиабазу морской пехоты Черри-Поинт, Северная Каролина, я был подавлен и несчастен, я сильно пил и подумывал о суициде, когда был достаточно трезв для того, чтобы думать. Находясь будто в тумане, я знал, что должен выбраться из него, а в те дни оставалось только одно место, куда можно было отправиться без лишних вопросов. И вот через несколько
