упал и не могу встать — ноги не держат. Лиды не было дома, я лежу на полу — не понимаю, что случилось. Вдруг слышу, в соседней комнате упала мама. Встать я не могу, я пополз, помог маме переползти в мою комнату, чтобы нам быть вместе, мама тоже не могла стоять на ногах. Мы лежим, я на полу, мама — не помню, на полу или на кровати, и разговариваем. Мы думали, что это сердечный припадок и мы умираем. Страха смерти не было, мы только боялись за Лиду, думали, что будет с нею, когда мы умрем. Подробности разговора не помню, но от него осталось очень хорошее чувство-воспоминание. Через некоторое время мы, кажется, уснули и проснулись еще до Лидиного прихода. Мы просто угорели.
После этого решили: надо чинить печь. Это было, как и всё у нас, очень трудно: хождение по всяким учреждениям, поиски печника, кирпичи я должен был сам привезти — они лежали где-то далеко в поле. Я уж не буду описывать, как это было всё трудно, но когда я наконец привез кирпичи и печник посмотрел их, он сказал: «Это необожженные кирпичи, а надо обожженные, а чинить печь всё равно надо, она может обвалиться каждый день». Значит, всю эту волокиту надо было начинать сначала. Мама сказала: «Как будет, так будет, авось печь не обвалится». И печь действительно не обвалилась.
В Чаше и до сентября бывало не только плохое, но и хорошее: разговоры с мамой, разговоры с Лидой во время наших коммерческих прогулок: мы обменивали вещи на продукты в соседних деревнях, потому что по карточкам давали очень мало. И еще хорошее — сами хождения, природа, возвращение домой. Но всё же основное состояние — раздражение и уныние от бездарной бестолковости эвакуации и эвакуационной жизни. Я помню, как раз на корове я вез дрова из института домой. Оба мы — и корова, и я — были очень унылы и не понимали, откуда вся эта бестолковость, пошлость и глупость и почему мы должны заниматься делами, абсолютно нам не свойственными, ни корове, ни мне. В сентябре 1942-го уныние прошло, я разделился; эвакуационная и прочая суета отделилась от меня, при встречах с внешними людьми еще бывало иногда, что я раздражался, иногда я даже старался казаться раздраженным и заинтересованным только едой, внешними неудобствами и бестолковостью, но это уже была мимикрия — ради самосохранения, чтобы думали, что я просто обыватель: ведь я писал и у меня хранились рукописи — мои, В., и X., и О.}
1943
3 января. Год тому назад, 25 декабря, я потерял часть себя. Следующие три месяца — постепенное умирание — только закончили то, что произошло 25-го. Уже в январе я писал «Политический трактат».
В ноябре-декабре 1942-го — «Трактат о мысли». Здесь была в самых сложных соотношениях ясность и чистота, это тоже небо, далеко от земли, но соблазнов не было. Через несколько недель — погрешность: «Политический трактат», соблазны. {А «Царство» ведь предшествовало «Политическому трактату»?} В ноябре-декабре я перешел границу, тогда же от голода стал бесполым. В январе в новый мир вошла погрешность. Здесь прибавление через отнимание: я потерял часть себя, и пришел соблазн. Как это случилось? Я видел, как слабеют силы, глохнет звук, гаснет свет, умирает ощущение, отпадают чувства. Я видел покойников на улице, смерть и свою собственную. Я — на границе; и возник соблазн. Появились призраки: люди-призраки и миры-призраки. Они появились в действительности: опухшие или высохшие лица [два способа умирать от голода}, жадность, потеря чувств, утренняя полутьма и тени людей. Я был наблюдателем подземного мира, в вечерней же полутьме — его участником. Тогда я стал писать о призраках и мирах-призраках.
10 января. Снова было так холодно, что вода в тазике после умывания замерзала. Жизнь неудобств.
Записная книжка — поиски себя. Это связано с Евангелием, через Евангелие нахожу себя. Что осталось от меня?
Жизнь неудобств. Я весь день, даже ночью — всё время ощущаю неудобства. С утра: холод, уборная на дворе, институт. Затем: холод, неудобное сидение — жесткий табурет без спинки, больно сидеть, картошка, от которой давит, коптилки, которые всё время гаснут. Ночью: неудобная постель, холод. Теперь не трудно отказаться от своего. Оглядывающийся назад неблагонадежен для Царствия Небесного. Но уже почти не на что оглядываться, вся жизнь — сплошное неудобство. От этого некоторая отвлеченность, отвлеченность самой жизни — продолжение ленинградской в январе-апреле 1942-го — полусмерть.
Ленинград, май-июнь 1942-го: открыли вторую комнату, вычистили, цветы {принес из ясель}. И вместе с тем невеселое существование — печаль и обреченность, особенно по вечерам. Тогда писал «Формулу чего-либо» и продолжал «Соблазны» — что-либо, одно и другое. Теперь снова жизнь неудобств. — Вот три стадии отвлеченности. Отвлеченность последнего периода в полном разделении: жизнь неудобств, которая и сама отвлеченна, и «Соблазны», которые пишу. Здесь всегда было разделение, но не такое, не полное, сейчас — полное. Раньше, когда писал, сидел на удобном стуле, и когда кончал писать, не чувствовал неудобств и такого сильного разделения, мог думать и говорить о том, что писал. Конечно, и раньше было сильное разделение между жизнью и тем, что писал, но не такое полное, когда даже во время писания сидеть неудобно и холодно. {Сейчас, мне кажется, и эта отвлеченность была мне полезна. Во-первых, запись в больнице 19 ноября, я получил опыт любви, я получил его именно из-за отвлеченности жизни, этот опыт любви — самая высокая конкретность. Во-вторых, соблазн должен войти в мир, и «Соблазны», которые я писал, были именно преодолением соблазнов. И так же без отвлеченности жизни я не понял бы их: мелкие соблазны закрыли бы от меня большой соблазн, и я соблазнился бы.}
11 января. Сны.
Мама сидит, обнявшись с Надей, вынимает изо рта зубы и передает их Наде в рот, Надя, обсосав, возвращает их маме. Я понял: Надя чистит мамины зубы у себя во рту, таким образом мама испытывает Надино отношение к себе. Ну уж это слишком, подумал я.
Пришел Л. Я спросил его: как ты думаешь, Д. И. жив? — Он расстрелян. — Почему? — Было дело преподавателей. — Но он же не преподаватель? — Да, но он неодобрительно относился к Конституции. Потом я намеками старался узнать у него, почему он так давно не появлялся. Он ответил, что бывал. — Тогда отчего же Тамара так огорчается? — Он привел какой-то убедительный довод. Я стал думать, как совместить все эти противоречия, и настолько сосредоточился, что внезапно проснулся, причем
