одном из окон, на руках у няни, маленького Сашу, настоящее сказалось самым приятным образом, и глаза мои наполнились слезами. При выходе из экипажа у Казанского собора император подал мне руку и, заметив мое смущение, сказал мне на ухо:
«Этих душевных волнений не следует стыдиться, они приятны Господу!» <..>
Вдруг во время этих празднеств и удовольствий однажды мой Николай после парада заболел – он возвратился домой, дрожа от лихорадки, бледный, весь позеленевший, чуть не падая в обморок. Я испугалась; его уложили в кровать, а на следующий день обнаружилась корь. Болезнь была довольно легкая и шла обычным чередом. Я ухаживала за мужем, но от времени до времени появлялась и на празднествах.
Петергофский праздник, справляемый всегда 22 июля, был на сей раз отпразднован 1 июля, по случаю пребывания короля, моего отца. <..> Прошло еще несколько дней, и мой отец покинул нас; мы провожали его до Гатчины. Там я простилась с дорогим и добрым отцом с грустью, но с обещанием и надеждою увидеться с ним на следующий год. Едва возвратившись в Аничков дворец, я захворала – у меня тоже оказалась корь; на пятый день я почувствовала себя особенно дурно, у меня разболелась грудь, но несколько пиявок, вовремя поставленных, облегчили мои страдания, и выздоровление пошло быстро. Нашего маленького Сашу удалили; он жил в Таврическом дворце под покровительством вдовствующей государыни. Мой брат и принц Гессен-Гомбург-ский облегчили и значительно оживили период моего выздоровления своим присутствием и своей любезностью. <..>
Брат мой и принц Филипп покинули нас наконец и, разумеется, гораздо скорее, нежели я того желала; мы отправились проводить остальную часть лета в Павловск, но ненадолго, так как император и обе императрицы собирались вскоре уехать за границу. Maman радовалась этому путешествию, имевшему целью посетить трех ее дочерей в их резиденциях; первую по списку предполагалось посетить великую княжну Екатерину Павловну, королеву Вюртембергскую; Анна Павловна, принцесса Оранская, проживала в Брюсселе, а Марию Павловну, супругу наследного герцога Веймарского, предстояло посетить последнею. Император должен был отправиться в Ахен на политический конгресс12, на котором обещал присутствовать и отец мой. Михаил находился уже в Германии, собираясь посетить Англию и Италию; поездка эта имела воспитательную цель и должна была завершить его образование. Константин занимал в Варшаве тот пост13, который сохранил вплоть до несчастной катастрофы 1830 г.[7] Итак, мы с Николаем оказывались единственными членами императорской фамилии, пребывавшими в Петербурге. Нам были даны инструкции касательно того, что следовало делать в высокоторжественные дни. <..>
В городе сезон балов начался рано и открылся балом в Аничковском дворце 3(15) октября, в день рождения моего брата, наследного принца. Это было событием для нашего Аничковского дворца, так как то был наш первый прием в Петербурге, и меня впервые тогда увидели исполняющею обязанности хозяйки дома! Ко мне были снисходительны, очень хвалили наш бал, наш ужин, нашу любезность; это явилось как бы поощрением, которое дало нам охоту принимать и веселить людей у себя. Когда человек молод и красив, когда сам любишь танцевать, нетрудно угодить всем без особенных напряжений. <..>
Император Александр, возвратившийся незадолго до приезда матери, которую видел во время путешествия в Ахене и Брюсселе, проявлял братскую доброту к Николаю и ко мне; он заходил к нам довольно часто по утрам, и его политические разговоры были в высшей степени интересны. Возвратясь накануне Нового года, maman 1 января 1819 года уже присутствовала на выходе и в церкви. Она сознавалась, что несколько утомлена, но ей никогда не делалось дурно, как нам, бедным, слабым женщинам.
1819 год
Зима прошла скучно и тяжело для меня; когда я не ездила к maman, то оставалась дома одна с преданною моею подругою Цецилией, в то время как муж мой играл у себя в a la guerre[8] с несколькими офицерами или ездил верхом с Михаилом Павловичем в Манеже. По утрам я брала уроки у Жуковского или урок музыки и пения и писала письма в Берлин, имея обширную корреспонденцию, и с особым нетерпением ожидала весны, чтобы возвратиться в деревню.
Наконец эта желанная минута настала, я могла вновь пользоваться прогулками, часто присаживалась с Цецилией в саду, где мы читали вместе. Будучи обе беременны, мы тяжело выступали по хорошеньким дорожкам павловского парка и обе посмеивались над своими фигурами. Этой же весною, если не ошибаюсь, приезжал сюда молодой граф Вильгельм Гохберг, близкий родственник великого герцога Баденского. Он ездил от одного двора к другому, чтобы устроить передачу по наследству баденских владений в пользу семейства Гохберг, так как у царствовавшего великого герцога не было мужского потомства и страна должна была достаться, кажется, во владение Баварии. Эта ветвь семейства Гохберг, впрочем законная, не пользовалась титулом принцев по причине неравного брака, заключенного отцом графа. Хлопоты графа увенчались успехом, и по смерти великого герцога Баденского, брата императрицы Елизаветы, маркиз Леопольд Гохберг сделался великим герцогом Баденским.
В июне месяце бригада моего мужа, состоявшая из полков Измайловского и Егерского, выступила в лагерь, в Красное Село, я последовала туда за моим великим князем. Maman, которой принадлежала прелестная красносельская дача, поместила меня в маленьком домике, который сама некогда занимала, при жизни императора Павла, во время военных маневров. Этот маленький домик понравился мне, я поселилась в нем на три недели, которые пролетели для меня слишком скоро, – так нравилась мне эта военная жизнь. <..>
Тогда же (в бытность мою в Красном, летом 1819 г.) император Александр, отобедав однажды у нас, сел между нами обоими и, беседуя дружески, переменил вдруг тон и, сделавшись весьма серьезным, стал в следующих приблизительно выражениях говорить нам, что он «остался доволен поутру командованием над войсками Николая и вдвойне радуется, что Николай хорошо исполняет свои обязанности, ибо на него со временем ляжет большое бремя, так как император смотрит на него как на своего наследника, и это произойдет гораздо скорее, нежели можно ожидать, так как Николай заступит его место еще при жизни».
Мы сидели словно окаменелые, широко раскрыв глаза, и не были в состоянии произнести ни слова. Император продолжал:
– Кажется, вы удивлены, так знайте же, что брат Константин, который никогда не хлопотал о престоле, порешил ныне, тверже, чем когда-либо, формально отказаться от него, передав свои права брату своему Николаю и его потомкам. Что же касается меня, то я решил отказаться от лежащих на мне обязанностей и удалиться от мира. Европа теперь более чем когда-либо нуждается в государях молодых, вполне обладающих энергией и силой, а я уже не тот,
