Это мелко и слащаво, какая-то игрушечная природа, дешевая олеография. Хлебников идет к природе, но большей частью останавливается на поверхности: цвета, краски, ветер, шорох леса или шум моря, небо, восход или закат солнца — само по себе это неинтересно. Этим противны реалистические картины. Элементы природы: голубой цвет неба, синий или зеленый — воды, природные шумы и шорохи — отвратительны сами по себе, если за ними ничего нет. Так же делается мерзко, если потеряется способность видеть в природе что-либо, помимо этого. Этим же неприятен импрессионизм. Хлебников в большинстве своих вещей, импрессионизм в живописи, Равель, отчасти Дебюсси, в музыке — всё это внешность природы, ее элементы, бессмысленно разрозненные. Чтобы стало значительным, надо пойти дальше, и здесь возможны два пути: дальнейшее разъединение, затем страх природы, смерть. Или: закон, сила или Бог.
Даже социальные стихи Хлебникова лучше его «Лесной тоски». В. вообще выше Хлебникова, например в «Элегии» или монологе Баньщика. Крымские стихи Хлебникова просто ни к чему — это личное и поверхностное, а «Ковер Гортензия» В. — тоже как будто личное, но идет вглубь.
11 апреля. Сны.
Надо было спускаться с отвесной горы. Посмотрел вниз — неприятно, но всё же не так страшно, как это бывает в подобных случаях во сне. Полез, оборвался и полетел. Снова подумал: нехорошо, хотя во сне бывает и хуже, — вспоминая во сне подобные сны, упорно считал этот сон действительностью.
Посмотрел в зеркало: на кончике носа язвочка, идет гной. Надавил — нос провалился. Пожалел, пропал нос; ну, ничего, проснусь, снова будет. Проснулся. Прежде всего — за нос. Нет носа, провалился. — Уж это совсем плохо, если и наяву нет, — подумал я и проснулся, нос цел.
Мы снова были все вместе, и я готовил угощение: газированную воду. Мы посмотрели друг на друга и рассмеялись. На кого мы стали похожи? Вот Л. Он и я — мы сильнее всех изменились. Но вот еще другой Л. — он уже почти совсем не похож на себя. Вот третий Л., и я бы никогда не сказал, что это Л. А Д. И.? Я бы его даже не узнал, может, это и не Д. И., но это должен быть Д. И. Были еще люди, и один из них был Шура, но кто? А еще был Пулканов. У этого даже фамилия изменилась.
30 апреля. Здесь очень настойчивая зима. Весна начиналась несколько раз, недели две тому назад было уже очень тепло и много солнца, а почки на деревьях не раскрылись даже после дождя. И действительно, наступили морозы. А после морозов в первый же день, когда еще было довольно холодно и снег не всюду стаял, почки раскрылись. Деревья почувствовали, что через неделю наступит весна.
1 мая. Ин. 6:39. «Воля же пославшего Меня Отца есть та, чтобы из того, что он Мне дал, ничего не погубить».
Ин. 6:35. «Я есмь хлеб жизни, приходящий ко Мне не будет алкать, и верующий в Меня не будет жаждать никогда».
Страх смерти — это только отрицательное ощущение и может быть преодолено и заполнено не только Евангелием. Но «хлеб жизни», «ничего не погубить» — это уже положительное ощущение жизни, наиболее сильное. Не из страха смерти возникло Евангелие, но из этого ощущения. Всё хорошо, если заполнено этим хлебом жизни.
Вот какие-то схемы, теории, пусть квадрат реальностей или что-либо другое. Это скелет жизни, но в нем должно быть оставлено неопределенное место для хлеба жизни, и тогда он заполнится плотью. Всякая система пуста сама по себе, но первый критерий истинности — она не должна быть повсюду плотной, то есть такой, чтобы не оставлять никакого свободного места для заполнения. Повсюду плотная система — самая пустая. Оставить место для Бога — вот что надо, и Он Сам придет туда. Это уже второе: Бог заполнит всякую пустоту, надо только освободить Ему место. И это трудно; тогда — молиться.
19 мая. Когда ехал из Ленинграда, я любил из окна вагона, вернее, из двери теплушки смотреть восход солнца. Я находил избыток красоты. Вчера, возвращаясь из техникума, я увидел избыток безобразия и бессмысленности. Это коровы. Они напоминают лунных коров Уэллса. Вследствие какой-то случайной жестокости природа создала существ, предназначенных только для кормления других существ. Что здесь страшно? Что корова для себя только функция желудка, а для меня — только молока и мяса. Она почти не испытывает радости жизни и не играет, как дикие животные. Я смотрел раз на скворца. Он сидел перед скворечником, махал крыльями, подпрыгивал, кричал, видно было, что ему некуда девать избыток своей радости. Это и есть молитва: радость и благодарность за жизнь. Ведь жизнь — это удивительная случайность.
4 июня. Голод, любовь и игра — вот три признака жизни.
Сон. Я потерял свою палку и ищу новую. Лежат какие-то толстые дубины, или слишком короткие обрубки, или полусгнившие аршины. Вдруг в окне появляется папина голова. Он полез по стене на второй этаж, чтобы позвать меня. Иди скорее, — говорит он, — маме плохо. Я тороплюсь, чтобы захватить хоть какую-нибудь палку. Снова появляется в окне папина голова: иди скорее, прямо через окно, а то будет поздно. Через окно вижу: и Миша, и Надя зовут меня. Они стоят не на земле, а где-то в воздухе. Я подхожу к окну, становлюсь на подоконник. Полечу или разобьюсь, думаю я. Но и разбиться мне кажется нестрашным. Я прыгнул и полетел. А внизу все стоят здоровые и поощряют меня знаками. Я летел легко, сделал круг, поднялся и проснулся. Давно уже так не летал. Высота, время и дальность полета с возрастом сильно уменьшились. Раньше летал так высоко, что земли видно не было. Сейчас выше чем на два метра подняться не могу. Только вот когда по лестнице надо спуститься, так во сне я всегда перелетаю ее. Один из последних больших полетов был лет двадцать тому назад. Я шел по железнодорожной насыпи. Слева было море, за море заходило солнце. Я оступился и полетел высоко над морем.
Антиномия. Она определяется словами: святость и мудрость. Евангелие вполне достаточно для жизни, и большего не надо. Затем — жизнь. Здесь закон соединения и разделения, новый порядок и прочее. Это осуществляется средствами далеко не евангельскими. История жестока, как и природа, и свои цели, если она их имеет, осуществляет с излишеством жестокости. Глупо говорить о каком-то равновесии или объединении этих двух тенденций. Они взаимно исключают друг друга, и каждой довольно для жизни. То есть можно жить по Евангелию
