В то же время Ленин заранее понимал, что конкретную технологию, «технику» восстания в узком смысле будет определять не он, и даже не ЦК, а общий, совокупный голос тех рядовых партийных функционеров, которые держат, как говорится, «руку на пульсе» народной массы.
При этом Ленин дал-таки генеральный, директивного характера, план восстания, о чём – ниже.
Предвидя колебания кое-кого из коллег, Ленин писал:
«Ждать формального большинства у большевиков наивно: ни одна революция этого не ждёт…
Вопрос в том, чтобы задачу сделать ясной для партии: на очередь дня поставить вооружённое восстание в Питере и Москве (с областью), завоевание власти, свержение правительства. Обдумать, как агитировать за это, не выражаясь так в печати…
Нет аппарата? Аппарат есть: Советы и демократические организации… Взяв власть сразу и в Москве и в Питере (неважно, кто начнёт; может быть, даже Москва может начать), мы победим безусловно и несомненно»[832].
В те же дни, 13(26) – 14(27) сентября, Ленин пишет и направляет уже только в ЦК более развёрнутое письмо «Марксизм и восстание». Ссылаясь на Маркса, он призывал отнестись к восстанию как к искусству, и напоминал, что «восстание, чтобы быть успешным, должно опираться не на заговор, не на партию, а на передовой класс». Ленин анализировал прошедшие месяцы и делал вывод:
«3–4 июля восстание было бы ошибкой: мы не удержали бы власти ни физически, ни политически. Физически, несмотря на то, что Питер был моментами в наших руках, ибо драться, умирать за обладание Питером наши же рабочие и солдаты тогда не стали бы: не было такого „озверения“, такой кипучей ненависти и к Керенским, и к Церетели – Черновым, не были наши люди ещё закалены опытом преследований большевиков при участии эсеров и меньшевиков.
Политически мы не удержали бы власти 3–4 июля, ибо армия и провинция, до корниловщины, могли пойти и пошли бы на Питер.
Теперь картина совсем иная…»[833]
Нельзя забывать, что угроза сдачи Петрограда немцам была тогда реальной – Рига здесь сыграла роль пролога. И ведь не с бухты-барахты «Временные» засобирались в Москву… Поэтому Ленин, которого стариковы определяют в «немецкие шпионы», не в публичной статье, а в строго секретном партийном документе писал:
«Только наша партия, победив в восстании, может спасти Питер, ибо если наше предложение мира будет отвергнуто и мы не получим даже перемирия, тогда мы становимся „оборонцами“, тогда мы становимся во главе военных партий, мы будем самой „военной“ партией, мы поведём войну действительно революционно. Мы отнимем весь хлеб и все сапоги у капиталистов. Мы оставим им корки, мы оденем их в лапти. Мы дадим весь хлеб и всю обувь на фронт.
И мы отстоим тогда Питер»[834].
Имея в виду тактику большевиков на Демократическом совещании, Ленин призывал коллег по ЦК:
«Сознав безусловную необходимость восстания рабочих Питера и Москвы для спасения революции и для спасения от „сепаратного“ раздела России империалистами обеих коалиций, мы должны приспособить к условиям нарастающего восстания свою политическую тактику на Совещании…
Мы должны на Совещании, немедленно сплотить фракцию большевиков, не гоняясь за численностью, не боясь оставить колеблющихся в стане колеблющихся: они там полезнее для дела революции, чем в стане решительных и беззаветных борцов…»[835]
Ленин предлагал составить для Совещания краткую декларацию большевиков, требующую полного разрыва с буржуазией, предупреждающую об угрозе «сепаратного» раздела России англо-французскими империалистами (что через год они и попытались сделать) и ставящую вопрос так: «либо полное её (декларации. – С.К.) принятие Совещанием, либо восстание. Середины нет. Ждать нельзя. Революция гибнет»…
Такой постановкой вопроса Ленин из лидера класса превращался в общенационального лидера и начинал конституировать себя как того Спасителя России, которым ему было суждено стать в ближайшие годы.
Закончил же Ленин своё письмо «Марксизм и восстание» словами:
«Ставя вопрос так, сосредоточив всю фракцию на заводах и в казармах, мы правильно учтём момент для начала восстания.
А чтобы отнестись к восстанию по-марксистски, т. е. как к искусству, мы, в то же время, не теряя ни минуты, должны организовать штаб повстанческих отрядов, распределить силы, двинуть верные полки на самые важные пункты, … взять Петропавловку (где хранился огромный арсенал. – С.К.), арестовать генеральный штаб и правительство, послать к юнкерам и к дикой дивизии такие отряды, которые способны погибнуть, но не дать неприятелю двинуться к центрам города; мы должны мобилизовать вооружённых рабочих, призвать их к отчаянному последнему бою, занять сразу телеграф и телефон, поместить наш штаб восстания у центральной телефонной станции, связать по телефону все заводы, все полки, все пункты вооружённой борьбы и т. д.
Это всё примерно, конечно, лишь для иллюстрации того, что нельзя в переживаемый момент остаться верным марксизму, остаться верным революции, не относясь к восстанию, как к искусству»[836].
Так Ленин за месяц до реального восстания вёл системную – пока, идейную, директивную, и пока ещё из Финляндии, подготовку будущих событий… Но вот «историк» Сергей Шрамко задаётся вопросом: «Кто руководил свержением Временного правительства?», и далее продолжает: «Обычно в ответ на этот вопрос звучит – Ленин. Но Ленин появился в Смольном за несколько часов до штурма Зимнего дворца…»
Что тут сказать, кроме: «Угу!»?
А кто, интересно, руководил весной 1945 года взятием Берлина? По «логике» Шрамко – кто угодно, но только не Сталин. Ленин в Смольном хоть за несколько часов до штурма Зимнего появился, а Сталина в Берлине вообще никто не видел… Так какое он имеет отношение к штурму Рейхстага?
Эх, господа хорошие… Это ведь только в исторических анекдотах всё просто: «Пришёл, увидел, победил!» А в жизни одномоментный успех нередко готовят десятилетиями – как готовил его Ленин ещё со времён «Союза борьбы за освобождение рабочего класса»…
Оба письма по вопросу восстания Ленин попросил переправить лично Марии Ильиничне, и она, перепечатав их в 10 экземплярах, передала копии в Секретариат ЦК Елене Стасовой – тогда секретарю ЦК и кандидату в члены ЦК, для направления всем членам ЦК.
