есть дверь, которую я могу закрыть на ключ, что если кто-то хочет меня увидеть, он должен сначала позвонить в мою дверь. И что нет ни одного из этих типов, которых ты здесь видишь, чье имя не фигурировало бы на листе, слышишь, и кого не хотелось бы сжать в своих объятиях. Как тебе это понять? И что есть девушки, которых не отличишь от немецких девушек, ради них мужики согласились бы принять смерть, их образы запечатлены на фотографиях, с которых в это самое мгновение не сводят глаз в теплых домах, но сейчас они преобразились в зебровидных старух, совершенно неотличимых от той падали, что перед тобой. А есть еще старухи, как твоя бабушка, матери, как твоя мать, рожавшие ровно так, как она разродилась тобой, в это самое мгновение они дерутся друг с дружкой за миску похлебки, но у них седые волосы, правда, их сбрили. Я сказал бы, что мы тоже были когда-то мальчишками, кричали во все горло, что над тобой, так же как надо мной, когда-то ворковала мать! Что это о тебе, мой маленький эсэсовец, можно было сказать: „Какой прелестный ребенок!“ Если тебе это сказать, ты бы, наверное, ответил со смехом „
Ja wohl!“[27]. И добавил, что сейчас ты просто эсэсовец, что сейчас все немцы твоего возраста эсэсовцы».
Считается, что нам хочется поубивать эсэсовцев. Но стоит вдуматься, как становится ясно, что это заблуждение. Все не так просто. Чего хочется, так это чтобы для начала была возможность поставить его на уши, вверх ногами. И поржать, поржать. Нам, мы ведь люди, человеки, тоже хотелось бы немного поиграться. Конечно, долго тут не поиграешь, но чего хочется, так это, чтобы была такая возможность – поставить его на уши, вверх ногами. Вот что хочется проделать с богами.
Тележка, укатившая к лагерю, возвращается. Что же мы делаем? А вот что: одни откапывают камни, другие вырывают их из земли, третьи бросают в тележку, четвертые толкают тележку к лагерю. Вот что мы делаем, но мало кто это сознает. Капо сознают, те, кто идет по дороге, тоже, они должны это видеть. Мы же это забыли. Охранник тоже.
Вернувшись с карьера, поели супа. Одна жижа, хуже не было с момента прибытия в лагерь. Процедура все та же: сначала водица, на дне остается несколько кусочков картошки; отхлебав водицу, секунду ждешь, смотришь на горку картошки на дне котелка, а потом – вперед! После чего – только дно котелка, металл, который выскребаешь, и он чуть позванивает.
В это воскресенье после обеда нас оставили в покое. В соборе страшный холод; я растянулся на матраце, завернулся в одеяло. Рене, сев рядом, пишет дневник.
Слепой, что спит на соседней кровати, набросил одеяло на спину и пошел повидать друга, дремавшего чуть дальше. Он нанес ему настоящий визит. Слепой думал, что дружок с ним поболтает. Но товарищ сразу принялся жевать хлеб, припасенный с утра. Он не сводил глаз с этого куска, только его и видел.
Молчание было нарушено, когда он заметил, что Кёльн так и не взяли, а значит, к Рождеству не выбраться. Он не осмеливался назначить конец на весну. Похоже, не понимал: то ли это отчаянно поздно, то ли слишком рано. «Но что же было тогда ночью с этими самолетами! Они наверняка отступили, это же было видно по мордам мастеров!»
Слепой жадно прислушивался. Он же не видел морд мастеров. Ему просто хотелось, чтобы приятель продолжал говорить, но тот уже клевал носом. Разговор не клеился. Слепой стал нервничать.
– Сердца у тебя нет, – заметил он.
Слепой сидит в соборе днями напролет. Забьется в свой угол, и его никто не трогает. Просто ждет нас, так и проводит свое время, надеется, что мы принесем какую-то новость. Для него мы люди оттуда – извне. Иногда кто-нибудь, чтобы от него отделаться, скажет какую-нибудь чушь, а ему будто того и надо. Он начинает нам ее пересказывать, спрашивает нашего мнения. Ему говорят, что это чушь, что он надоел со своей чушью, что мы верим только немцам, официальным сообщениям, что нам еще три месяца назад твердили, будто Кёльн был взят, а он и теперь немецкий. Слепой начинает злиться, называет нас пораженцами. Говорит, что нам здесь нравится, что ни один из нас даже не мечтает отсюда выбраться, что у нас пусто в животах, потому что мы видим, что глаза даны для того, чтобы видеть, что мы видим, но даже не пытаемся выбраться отсюда. Всё, с него хватит. Он договорился с одним электриком, тот сделает ему компас за пайку хлеба; и он выберется отсюда с другом. Сейчас он просто хочет понять, кто будет этим другом.
Он уже не раз рассказывал все это своему товарищу, но тот молчал. Тогда слепой сказал, что мы все здесь отупели. После чего замолчал; товарищ по-прежнему ни гугу.
Слепой, беловолосый, еще не слишком исхудавший, посидел немного на краю матраца, обхватив опущенную голову руками. Одеяло на спине закрывало затылок. Он снова замолчал. В очередной раз, наверное, потому, что это воскресенье и он думал, что, поскольку у нас не очень много времени, его никто не поставит на место, он надеялся поговорить с кем-нибудь. Ему не давала покоя мысль, что у зрячих должно быть больше оснований надеяться, что они, во всяком случае, должны лучше видеть, как дела на фронте, нежели он, незрячий, вот почему он все придумывал. Как будто мы, зрячие, могли лучше видеть, что́ там происходит с войной, с временем. Но его приятеля уже сморило: в понедельник-на-завод, во вторник-на-завод, завод-суп, завод-суп-сон; он оставил слепого ни с чем.
А тот, наклонившись, встал с матраца. На ощупь вернулся на свое место. Я так и лежал. Не шевелился. Молчал. По дыханию, наверное, он понял, что я не сплю.
– А ты-то что думаешь о войне? – спросил он, вытянув голову к моему месту.
– Знаешь, ничего, никто ничего не знает.
Рене продолжал писать, не слушал.
– Я думаю, что все кончится ровно через два месяца.
Я промолчал.
Он снова завелся:
– Вы все жалкие трусы, все до одного, просто противно.
Слепой не отставал, я односложно отвечал. Не желая слышать его вопросов, спросил, не стал ли он лучше видеть. Он ответил, что различает свет и на моем месте видит тень.
В проходе, набросив на спину одеяла, прохаживались несколько скрюченных заключенных. Остальные лежали. По воскресеньям вечером супа не давали. Ждать было нечего, хлеб будут раздавать утром.
Слепой поднялся, перешел к другому
