Дядя Ростислав и тетя Надежда не чаяли души в своей племяннице, взяли под свою защиту и делали все, что могли, чтобы скрасить ее тифлисскую жизнь. Для них она оставалась неразумной девочкой с непомерным самолюбием, с вечно тревожными мыслями и с нелепыми угловатыми движениями, маленькой несчастной фурией, которую природа наделила необыкновенными способностями, а судьба с ней обошлась прескверно.
Елене Петровне удалось привлечь внимание тифлисского общества медиумическими сеансами, которые она еженедельно устраивала в доме А. М. Фадеева. Естественно, что уроки спиритизма она давала даром. Блаватская получала удовольствие от создаваемой ею гармонии между миром живых и мертвых, ведь в какой-то степени она была прилежной ученицей европейской знаменитости, спирита и мага Даниеля Юма. Для тех, кто знал ее ближе, она обставляла свои мистические спектакли бытовыми мизансценами, импровизировала на ходу, с почти незаметной иронией относясь к зрителям. Ей помогали в создании атмосферы потустороннего блестящая эрудиция и необыкновенная память на нужные детали, которые она вытаскивала откуда-то из-под мусорной кучи повседневности, из своего никому не известного прошлого и придавала с их помощью впечатляющую достоверность зрелищу появления призраков с того света. Своими инфернальными пантомимами и звуковыми эффектами Елена Петровна расстраивала и без того некрепкие человеческие нервы, производила в зрителях временное легкое помешательство, чем очень гордилась.
Блаватская обычно предваряла демонстрацию феноменов рассказами о поразительных случаях из собственной жизни, которые противоречили обыденным явлениям и заслуживали названия сверхъестественных.
Даже мать Сергея Витте, тетя Екатерина, освобождалась при этом на время от гнета ежедневной жизни и смотрела на нее влюбленными глазами, как на расшалившуюся, еще неумелую чаровницу.
Все они, невольные или вольные соучастники этих мистических радений, почему-то стеснялись дедушки А. М. Фадеева и с нетерпением ждали, когда, попрощавшись с гостями, он уйдет к себе в спальню. Трудно объяснить, но все были убеждены, что старый человек, знавший еще Александра I, масона и мистика, не поймет и осудит их полуночные забавы, их игру с привидениями, то сильное влечение к странным явлениям, которое наполняло их приятным ощущением крайней нервозности. Может быть, они просто не хотели сыпать ему соль на раны, видя, как он тяжело переживает смерть бабушки, Е. П. Фадеевой?
В салоне князя Барятинского, на свою беду, встретила Елена Петровна барона Николая Мейендорфа.
Эстляндский барон, всесторонне образованный, увлеченный спиритизмом, не без сумасшедшинки в глазах, Николай Мейендорф пришел в восхищение от Елены Петровны. Он нашел ее обворожительной и бесподобной; с первой встречи будто невидимая ниточка протянулась между ними.
Николай Мейендорф оказался закадычным другом, названым братом Даниеля Юма, известного американского спирита и фокусника, — как тут было не броситься в объятия друг друга!
Барон, безупречный красавец, гроза женщин, увлекся Блаватской. Это удивило окружающих, которые считали, что молодой человек либо что-то в нем не разглядел, либо его неожиданно вспыхнувшая страсть была заранее приготовленным и отлично разыгранным фарсом. Правды так никто и не узнал. Несомненно, что Николай Мейендорф относился к категории противоречивых и изменчивых людей; впрочем, как и сама Елена Петровна.
Роман между ними развивался бурно и стремительно, на одном дыхании. Барон был женатым человеком, его супруга принадлежала русской аристократии.
И тут в Тифлисе некстати появился с гастролями Агарди Митрович, ее прежний возлюбленный, один из лучших европейских басов. Их знакомство в Константинополе не оборвалось внезапно, а имело свое продолжение. Приезд Митровича нарушил устойчивость и соразмерность любовного треугольника, появилась другая геометрическая фигура — квадрат. Елена Петровна с ужасом обнаружила, что беременна.
Барон Мейендорф решительно отказался от будущего отцовства. Потрясенный Н. В. Блаватский постарался сохранить лицо и назначил Елене Петровне ежемесячное содержание в 100 рублей. Агарди Митрович наблюдал развитие событий со стороны, не зная, как и чем ей помочь.
На общем семейном совете решили отправить Елену Петровну в дальний гарнизон, в Мингрелию; там она должна была донашивать ребенка и родить.
В гарнизоне, куда она попала, ее словно не замечали. Деньги от Н. В. Блаватского часто задерживались, она едва сводила концы с концами. Тетя Е. А. Витте, получая ее письма с просьбой о помощи, в ответ читала нотации о том, что необходимо обходиться малым, и не высылала ни копейки дополнительно к деньгам Блаватского.
Ребенка пришлось вытаскивать щипцами. Гарнизонный врач не был повивальной бабкой, у него дрожали руки, и он повредил новорожденному кости. Блаватская родила мальчика-уродца.
Чего только не натерпелась Елена Петровна за девять месяцев своей беременности! А увидев своего первенца, впала в летаргическое состояние. Бесчувственную, ее погрузили в лодку и отправили рекой до Кутаиси.
Сопровождавшие Блаватскую люди рассказали малоправдоподобную историю. Будто от нее отделился призрак и пошел по воде, как по суху, навстречу прибрежным лесам. Это случилось в первую ночь, а во вторую, ближе к утру, от нее отошли не одна, а две эфемерные тени, два бесплотных двойника и растаяли во мраке.
Неудивительно, что вскоре от нее сбежали почти все слуги, при ней остался один верный человек, старший лакей в доме А. М. Фадеева. В Кутаиси у нее начались галлюцинации, словно она заболела горячкой.
В Тифлис ее привезли скорее мертвой, чем живой. Преследуемая роком, она умственно перешла, как сейчас сказали бы, в параллельный мир, обосновалась в столь ей привычной области грез и фантазий.
Как явствует из воспоминаний сестры Веры, много сил затратили тетя Надежда и дядя Ростислав, чтобы содействовать ее душевному и физическому выздоровлению. Именно они вернули ее тогда к нормальной жизни.
Удивительные перемены совершаются с людьми! Вскоре по возвращении в родной дом Елену Петровну невозможно было узнать: она стала матерью, и матерью любящей, прилежной и заботливой.
Медиумические сеансы, полуночные беседы о тайнах Атлантиды, фантастический, недосягаемый Тибет, даже ее «махатма» Мория — все это воспринималось теперь, как мираж, который исчез и больше никогда не появится. Оставался уауакающий розовый комочек, ее трогательный уродец, ее любимая крошка Цахис. Она думала только о своем сыне, которого назвала Юрием, и терялась в догадках о его будущем.
