в течение ряда дней.
13.10.1921. Получил сведения о докладе 8 числа в Константинополе в зале «Силлогоса» проф. В.Д. Кузьмина-Караваева. Озаглавил он доклад «Правда о Галлиполи». «Контрасты, контрасты на каждом шагу», — говорил он. — Полуразрушенный город, безжизненное население — и рядом кипучий муравейник Русской армии. Обломки старой России и первые ростки новой, очищенной страданиями. Бодрость и напряженная работа видны всюду. Везде следы большой культурной работы, произведенной за 10 последних месяцев. Галлиполи открывает широкие перспективы для будущего. Галлиполийскую армию нужно считать разрешившей проблему нормальных взаимоотношений между офицерами и солдатами, т. е. армией демократической. Верно, в Галлиполи отдают честь, но без натяжки, как раньше, а охотно и просто. Это не нравится тем только, кто считал незыблемым завоеванием революции уничтожение всего того, что имело место в 1917 году; но армия всегда армия, ее основа — дисциплина, ее смысл в повиновении, ее основание — деление на начальников и подчиненных. Был Кузьмин-Караваев на гауптвахтах: подследственной и для заключенных по суду — и страшного ничего не нашел; сидят и за расстегнутую блузу, и за плохо пригнанные обмотки, но зато в Галлиполи нет грязных, небрежных, расхлябанных. За 10 месяцев пребывания в Галлиполи 29-тысячной (по словам В.Д. Кузьмина-Караваева) армии на чужой территории было три случая грабежа и ни одного случая посягательства на женщину. Административные гарантии в Галлиполи отменены, прокурор сам начинает преследование по жалобе потерпевшего.
Присутствуя на сеансе «устной газеты», Кузьмин-Караваев слышал хохот всей аудитории в ответ на прочитанную статью «Последних новостей», в которой говорилось об арестах на 30 суток за чтение этой газеты. Докладчик подробно останавливался на деле казненного полковника Щеглова[306]. За всё время в Галлиполи было 7 казней, в первое время был даже расстрел без суда, причем обстановка была такова, что В.Д. не решается за него упрекнуть генерала Кутепова. Кузьмин-Караваев имел в своем распоряжении копию мотивированного приговора корпусного суда по делу полковника Щеглова; с юридической и формальной стороны он не вызывает возражений. По существу же Кузьмин-Караваев полагает, что едва ли бытовая обстановка была такова, что вызывалась необходимость в применении смертного приговора, ибо если бы большевики прислали десяток агитаторов, то и это было бы безрезультатно. Поэтому едва ли полковник Щеглов не наказан свыше меры содеянного. (Как известно, 1 июля полковник беженского батальона Щеглов был расстрелян за то, что призывал к распылению, бранил армию и начальников, подрывал веру в успех, красную армию расхваливал, называя ее «настоящей русской армией»). Особенно отягчавшим вину обстоятельством суд считал штаб-офицерский чин полк. Щеглова. Если первое время со стороны некоторых офицеров и солдат и раздавались резкие осуждения и высказывались сомнения в юридической и моральной обоснованности применения смертной казни на чужой территории, то к моменту суда над Щегловым эта мера, как крайняя, огромным большинством встречалась без возражений; высказывалось только недовольство утверждением формально обоснованного приговора, часть штаб-офицеров указывала на расстрел пожилого (45 лет) полковника как на революционную меру, «которая подрывает уважение к офицеру», многие говорили, что достаточно «пожилого полковника» осудить и выслать и т. д. Солдаты же говорили: «Коли греть, так уж всех без разбору. Если виноват, так должен и ответить, кто бы он ни был».
Под конец доклада, давая заключение, Кузьмин-Караваев спрашивает: «Почему же печать пишет о Галлиполи неправду? Потому что в печати выступают чаще всего слабые, обиженные, не выдержавшие испытания, тяжелого, сурового, но необходимого. Они уходили и опубликовывали свои субъективные впечатления и настроения. Их уход — огромный плюс для армии. Остались лучшие, они сплотились, преданы делу, любят генерала Кутепова. В Галлиполи, вдали от родины, перерабатывают опыт войны и революции, там сознательно любят Россию, хотят работать на ее пользу… И если суждено будет вскоре освободить хоть часть родной территории и если ее займут части 1-го корпуса, то можно будет поручиться за прочность этого освобождения и порадоваться за успех всего русского дела».
После Кузьмина-Караваева выступал Хрипунов. Обидно то, что слишком много времени должно было пройти до момента, когда в Париже вспомнили о Русской армии и начали узнавать о ней правду.
Со слухами, как говорится, мертво.
14.10.1921. Один из офицеров, выехавший в конце апреля в Бразилию с группой, покинувшей армию, прислал своему приятелю письмо из Константинополя, содержащее довольно подробное описание всех мытарств этого путешествия «за счастьем». Сегодня читали его, передавая по палаткам, и делились впечатлениями.
Пароход «Рион», на котором выехали бразилианцы, должен был вследствие порчи машины через 3 недели после отплытия из Галлиполи пристать у Корсики и выгрузить часть в г. Аяччо, которая рассеялась по острову в поисках работы, главным образом на огородах и виноградниках, с платой чаще всего «только за харчи» или по 1–2 франка в сутки. Часть, оставшаяся на транспорте, начала группироваться для отъезда в Бразилию, но выехала туда не сразу. Первая партия в 450 человек выехала только в конце июня во главе с полк. Брагиным[307] на «Аквитании», вторая группа в 600 человек с полк. Жилинским[308] уехала в конце июля на пароходе «Прованс», а третья группа полковника Меркулова не выехала вовсе.
Говорилось о том, что каждая семья получит по 23 гектара земли, семена, инвентарь и пр. и даже некоторую сумму денег, чтобы продержаться до сбора урожая, что русские колонисты будут жить своей особой трудовой «коммуной» со своим выборным старостой, судьей, учителями и даже для охраны порядка будут из своей среды выбирать жандармов. По приезде выяснилось, что генерал Баскаков[309], обладавший деньгами, хотел приобрести в Бразилии крупные кофейные плантации, и что Жилинский со своими помощниками, полковниками Генерального штаба Брагиным, Пятницким[310], Меркуловым, очевидно, по предварительному соглашению с генералом Баскаковым, собирался поставить ему несколько тысяч дешевых рабочих рук. Но Баскакову, как русскому, не было разрешено приобрести плантации, и вторая группа, выгрузившись после трехнедельного путешествия в порте Сантос, была перевезена в Сан-Паулу и размещена в эмигрантском доме. Жилинский бросил заботу о второй группе и сам устроился на какое-то место.
Местные арендаторы плантаций предлагали приехавшим письменные условия для работы на кофейных плантациях так, как устроились уже первые члены группы полк. Брагина: на отдельные плантации в 500–600 км от Сан-Паулу принимаются русские небольшими группами в 1–4–6 человек, куда должны отправиться пешим порядком. Контракт на 4 месяца, работа 12 часов в сутки с платой 4 мильрейса (местные рабочие получают 15 мильрейсов за 8 часов) на всем своем. Плата выдается не деньгами, а боннами лавки плантации. Инвентарь для работы, лес для жилья и пр. записываются рабочему в долг, и
