Сколько прошло времени — не представлял. Проснулся в испуге — новые очки приснились… Будто достает воду из колодца, веревку уж выбрал, нацелился ведро подхватить, напрягся — они и булькнули. Его аж холодный пот прошиб. Рывком выкинул руки над стулом возле кровати, растопырив пальцы, накрыл очки, будто воробья прихлопнул, и с облегчением перевел дух: на месте они, целые, невредимые. Сел на кровати, надел очки и снова вытянулся на постели, чтоб окончательно отделаться от дурного сна. Для успокоения начал разглядывать сучки-завитки на потолочинах, а они разные, чудные: то как морда собачья, то будто половина лица со страшенным глазом, то вроде как цветок диковинный. Он уж не раз и не два наблюдал это, отдыхая. Порассматривал циферблат наручных часов, установив перед глазами согнутую в локте руку.
— Ну, теперь-то уж, поди, попили-поели? — вслух подумал он, с кряхтением встал, надел безрукавку поверх рубахи, запер дверь и степенно направился к соседу.
Сашка сидел в ограде возле небольшого своедельного стола. Поверх выгоревшей голубой майки, обтянувшей бугристую грудь, накинута телогрейка, меж коленей зажат большой горшок, в руке черень мутовки. Выражение лица чуть озабоченное, но довольное. Увидев соседа, Сашка поставил на стол горшок, закинул марлей и поднялся навстречу гостю.
— А-а, Павлыч… Здорово! Сколько лет, сколько зим! Долго тебя нынче не было. — Они крепко пожали друг другу руки, оглядели друг друга и уселись на лавку.
— Как жизнь молодая? — весело поинтересовался Сашка.
— Да как говорится, не хуже бы потуже бы. А так все нормально. Координат пока не теряю. А у тебя, у вас чего нового? — оглядывая двор, поинтересовался сосед.
— Тоже живем, не тужим. Парнишки учатся еще, живут в интернате, Верка метусится день-деньской.
— Еще бы, заметусишься с такой-то обновой.
— С какой обновой?
— А что, не одна она у тебя, еще есть?
— Случаются! — опять весело отозвался Сашка. — А тебя какая такая моя обнова заботит-интересует?
— Корова! Хозяином теперь заделался настоящим. Молодец! Отчаянные вы с Веркой, — покрутил сосед головой. — Показал бы…
— Кого?
— Кого-кого! Корову, не Верку же!
— Ты что, корову не видел? Чего ее показывать-то? Не тигра лютая, не жирафа заморская…
— Сам знаю, что не тигра и не жирафа. Да ведь и не коза! Или доит шибко, да молоко жидко?
Не успел Сашка отозваться, из сенок вышла Верка, крепенькая, румяная, улыбка до ушей.
— Здравствуйте, с приездом!
— Здравствуй, здравствуй, молодая хозяйка большого хозяйства, — он подержал Верку за руку. — На тебя поглядеть, так не только корову завести, а и коня — запросто управишься. Молодец! Показала бы покупку-то! Сашку прошу, а он: не тигра лютая, не жирафа…
— Что вы, Сашку не знаете? — рассмеялась Верка. — Пойдемте, покажу нашу красавицу. И прибыль посмотрите — теленочка, — подождала, пока сосед приблизится к стайке, пошарила за косяком, достала соломинку, велела закусить ее и так держать, пока будет смотреть на животных. — Это, чтоб не изурочить. Не убудет от вас, думайте, что папироску в зубах держите.
В углу чистой, уютной стайки на подстилке лежала, закусив жвачку, сытая, ухоженная золотисто-коричневая корова.
— Вот! Наша Лелька! Вымечко хорошее! — наговаривала молодая хозяйка. — Корова спокойная, не привередливая, а по хребту вон, видите, темная полоска — породистая, значит.
Теленок, лежавший подле матери, заслышав голоса, пугливо встал на тонкие ноги, отбежал в угол, мыкнул, постоял, уставившись симпатичной мордочкой на вошедших, но узнал голос хозяйки, приблизился к ней, слизнул белый ломтик хлеба и снова лег возле матери.
— Доит хорошо, — продолжала Верка, — и молочко очень вкусное. Пока ребятишки учатся, живут в интернате, пропускаю молоко через сепаратор и заставляю Сашу сбивать масло. Он сердится — не очень интересное занятие. Но знаете, как потом масло пригодится, как выручит! Теленочку хоть весь удой вылей — сколько выпьет, столько разольет.
Петр Павлович слушал Верку, изумлялся ее смекалке и уж вроде стал гордиться молодыми соседями: «Вот тебе и молодые, вот тебе и современная молодежь!..»
Потом, когда они с Сашкой снова сидели на лавке, разговаривая о том, о сем, Сашка показал, хлопая себя по затылку, где у него сидит это масло. Верка угостила соседа молоком и опять принялась за дело.
На другой день Петр Павлович едва дождался Сашку с работы и, как только увидел соседа, сразу к нему и направился.
— Здравия желаю! Не поужинал еще? Ужинай! И станем на пару масло сбивать.
Сашка хмыкнул, удивленно посмотрел на старика…
— А ты больно-то не косись. Ужинай и давай за дело. Я изумительный ход придумал, — заговорщически подмигнул он. — Будь я на виду, так лауреата запросто бы дали!
Сашка хлебал пшенную кашу, запивал молоком и поглядывал на соседа с любопытством.
После ужина мужики вышли в ограду, о чем-то оживленно поговорили меж собой и разошлись.
В условленное время Сашка посигналил под окнами соседа, и тот сразу вышел. Они долго топтались вокруг мотоцикла. Когда сосед уселся на багажнике, Сашка надежно закрепил у него на коленях две трехлитровые банки со сливками, привязав их полотенцем к седоку.
— Ну как? Не шибко я тебя затянул не давит? Усидишь? Держаться сможешь?
— Да что ты сомневаешься! Я все обдумал детально-досконально. Заводи и двинем. Сейчас самая пора: и не потемки еще и не среди бела дня, когда у всех на виду.
Долго, наверное, не один час гоняли они на мотоцикле взад и вперед, пока напарник не заявил:
— Сашка, я уж не разберусь, где больше булькает — в банках или в моем брюхе? Может, хватит для первого раза?
Остановились на обочине дороги. Сашка установил мотоцикл, высвободил банки. Павлыч замер в ожидании, не шевелился, только продолжал работать животом: втянет-распустит, втянет-распустит…
— Слушай, сосед ты мой дорогой! Ты посмотри! Ты только посмотри! — ликовал Сашка, поочередно разглядывая банки.
Убедившись, что все вышло, как было задумано, сосед напустил на себя усталость, подождал, пока Сашка поможет ему стать на землю и, сдерживая радость победителя, как можно равнодушней поинтересовался:
— Ну, че там у нас получилось?
— Что и требовалось! Вот, убедись! — Сашка брал то одну банку, то другую, вертел перед глазами соседа.
В молоке, разбавленном до голубоватой прозрачности, плавал солнечный ком! Как луна на ущербе. И в другой — тоже. Как Сашка ни перевертывал банку, золотой ком не тонул, лишь медленно поворачивался то одним боком, то другим, как на волнах, обозначая в первый момент щербинки и ямочки, заполненные белым по́том, но белое тут же свертывалось в упругие капли и скатывалось по выпуклой поверхности.
Петр Павлович смотрел на золотые круглые слитки в банках и сам себе удивлялся: такого изумительного результата он и сам,
