Ваське за дело приниматься, свет гражданам давать. Он легко взобрался на небольшую площадку, почти под самым потолком, что-то там покрутил, куда-то позаглядывал, одним рубильником щелкнул, другим — и в помещении сделалось так светло, лампочка засветилась так ярко, что гость отступил к порогу, загородившись от света рукой.
— Ну, ты работай. Мешать тебе не стану, пойду. До свиданьица, — и, широко распахнув дверь, растерянно произнес: — Васька! На дворе-то уж стемнялось! Как же я теперь пойду-то? И так плохо вижу… Сколько время с тобой провел. Однако дак провожать тебе меня придется, а то такой вариант может быть…
— Есть когда мне тебя провожать? Я и девок-то не всякий раз таким вниманием балую. И объект не бросишь. Ну да ладно, оставлял я тебя в беде когда-нибудь? Делал тебе назло хоть раз? Обидел чем? То-то! Ты ведь меня знаешь. Сейчас найдем выход из положения. Ты только того, не тушуйся, — Васька покопался в ящике и неожиданно направил на гостя яркое пятнышко света: — На, держи. Не теряй только, надежная штука. Не теряй только…
Тот осмотрел фонарик, взвесил на руке свиток темненького провода, на Ваську вопросительно уставился. Васька понял сомнения старика и заверил:
— Иди, иди, шнура до дома хватит. Проверено. Только за сучок или пень ли где не зацепи… Работает, как часы!
Теперь сосед посмотрел на Ваську уже ласково, головой восхищенно покрутил: мол, чудеса в решете! Поправил рюкзак, в одну руку взял сумку, в другую — фонарик и вышел на дорогу.
Дорога не широкая, по сторонам малинник и шиповник растет, местами калина краснеет, а на бровках возле дороги по обе стороны в траве до сих пор еще встречаются крупные ягоды земляники, лаково поблескивают кисточки брусники и сморщенная, усохшая уже, черника. Сейчас, в густых сумерках, он ничего этого различить не мог, просто знал, что вся эта растительность и вообще дорога знакома до всякого маленького изгиба, до выбоины. Посокрушался маленько, что без бани нынче остался — всю неделю ждал субботы, а тут вот такой вариант… Но расстраиваться сильно не стал — днем раньше, днем позже отведет душу в банном жару, потешит, погреет старые кости, похлещется веником до гулкой истомы… Внуки как-то взялись за него и так уделали, так исхвостали веником — дух вон, а после было легко и хорошо на душе, будто всю ее прополоскали до основания, высветили, навроде поршня смазали — вот как легко дышать сделалось…
Остановился, долго светя фонариком, вглядывался в часы, губами шевелил, прикидывал в уме: наверное, уже явились. Если к электричке поспели да переправа вовремя, так точно что явились, и в избе уж шум до потолка, хохот — смех всегда причину найдет. Может, и из охотников кто завернул, по стопочке уж поди пропустили. И разговоры, которые ведутся в такие вечера, всегда для него интересны. Он прибавил шагу и, устремившись вперед забыл про осторожность, начал размахивать рукой с зажатым фонариком. И сильно, видать, махнул — погас фонарик. Погас, и все! Он нащупал фонарик, повертел. К уху зачем-то поднес, послушал затем о колено постукал — все безрезультатно. Спичку зажег, посветил: лампочка вроде не перегорела. А идти-то еще порядочно, в потемках и занести куда может. Дорога, конечно, знакомая, но в темноте все кошки серы, как бы все меняется, другие очертания принимает. Решил Петр Павлович вернуться, пока недалеко от Васькиного заведения ушел. Дверь распахнута. Васька на пороге сидит, покуривает, рядом приемник орет.
— Васька! Фонарик твой, который, как часы, погас. К отворотке подходить стал он и погас. Погас, и все тут. Наладь мне его поскорее.
Васька молча пригласил соседа сесть с ним рядом на порог, взял из его рук фонарик, повертел и ушел в угол будто отвертку взять или еще что сделать, а сам незаметно воткнул вилку в розетку, выпавшую от натяжения провода. Фонарик вспыхнул! Гость торопливо поднялся, почти выхватил у Васьки из рук фонарик, щипнул козырек кепки — в знак прощания и, не оглядываясь, пошел в знакомом направлении. Шел он теперь проворно, однако рукой с зажатым фонариком не размахивал, лишь слегка подруливал в такт шагу. Замедлял шаг, только чтоб вглядеться вдаль — не показались ли огни в деревенских избах.
На этот раз фонарик погас уж совсем без причины. И опять почти на том же самом месте…
— Как нонче все делают, дак руки бы отсохли! — с досадой тряхнул он фонариком. Вдруг сразу все черно сделалось. Постоял пока глаза привыкли к темноте, поколебался маленько: не то вперед идти, в деревню, не то к Ваське вернуться. Решил и на этот раз вернуться.
— Васька, ты где там? — закричал еще издали Петр Павлович. — Ты че со мной делаешь, шутки шутишь? Старик ведь я, — появившись в светлом проеме дверей, он сердито сунул Ваське фонарик и отвернулся в молчаливом укоре.
— Погас, что ли? — невинно спросил Васька.
— А ты не видишь? Посмотри, проверь прежде, что даешь.
— Да ладно тебе в пузырь-то лезть! Старик ведь, — передразнил его Васька. — Водку пьешь, как молодой, а тут сразу — ста-а-а-ри-и-к. С тонким предметом обращаться не умеешь, а я виноват, да? Посиди, я проверю…
— И проверять нечего, другой давай! А этот… как часы… при себе держи. Или — за борт.
— Другого у меня нет.
— Найди! Как я теперь должон?
— Ну, нету у меня другого. А этот исправно работал. Вот если хочешь, еще раз проверю, а ты пока прикури. И мне еще, если можешь, пачку оставь. Ребята заходили, помогли искурить. Давай, разорись еще на одну — до завтра. Я сейчас.
Незадачливый гость поставил сумку на лавку, раскрыл, пересчитал пачки. Вместо восьми семь оказалось.
— Васька, ты давеча у меня пачки брал… Я десять покупал. Одну для себя распечатал. Потом ты брал, сказал, что одну, а взял две… И еще просишь! Совесть у тебя есть или как? Прикинь…
— Даты что! Перекрестись! Одну я брал. Сам же ты видел! Ты на меня бочку не кати.
Минут пять, может, десять препирались молодой да старый, уж голос повышать друг на дружку начали, и вконец расстроенный Петр Павлович выпалил:
— Ну, Васька! Отольются кошке мышкины слезки. Смотри-ко, до слез меня довел! С фонариком надул… Такой вариант получается! Злодей ты, Васька, вот ты кто! Ноги моей больше у тебя не будет! Злодей, и все!
От расстройства не попадая в лямки, он кое-как устроил на спине рюкзак, высморкался на пол посреди помещения, еще раз пересчитал в сумке пачки — их уж не семь,
