Ознакомительная версия. Доступно 17 страниц из 111
«Виа Примеро», «Виа Сегундо», «Анакапа», «Виа Лусеро»… (Первая улица, Вторя улица… Уже в раннем детстве я понимала, что означают эти названия на испанском.)
Наконец я свернула на свою родную Виа Ринкон (Угловую улицу) – она пряталась сразу за Виа Сегундо, и воспоминания нахлынули на меня, словно порыв сильного ветра ударил в лицо.
Проходя мимо первого дома, я вспомнила двух сестер, над которыми мы с моими подружками детства втайне посмеивались. Две одинокие старые девы вызывали у нас любопытство и страх. Они были странными – нас к ним тянуло, но в то же время в этом притяжении мы чувствовали что-то запретное. Мы их боялись и сочиняли про них разные небылицы, пугая друг друга, придумывая, например, как одна из сестер внезапно выскочит из дверей и потащит нас в свой дом, чтобы зажарить на ужин.
Бросив взгляд себе под ноги, я поискала глазами секретные отметины детства – кресты, которые означали «здесь ходить опасно», квадраты, наступив на которые гарантированно попадешь в «зону невезения». Все эти, сулящие беду, участки нужно было обойти или перепрыгнуть – и тогда тебя минуют неприятности…
Я прожила здесь двадцать лет! Моя родная Виа Ринкон не видела меня со дня моей свадьбы. Сколько же весен и зим прошло с тех пор?!
Дойдя до дома моей подруги детства и юности, я поискала глазами балкон, с которого нам бросали сладости в День Всех Святых. Все сейчас выглядело по-другому! Фасады неуловимо изменились, во дворах исчезли розовые кусты, внутренние пространства были перепланированы. Это был знакомый город – и одновременно незнакомый. Я улыбнулась поравнявшейся со мной женщине, которая вела за руку свою маленькую девчушку. Но женщина даже не взглянула на меня – прошествовала мимо, будто не заметила.
Я пошла дальше… И уже через несколько метров неожиданно наткнулась на свой родной дом – он появился внезапно, словно призрак выскочил из-за угла. Я остолбенела от удивления, не узнавая стен, за которыми прошло мое детство. Дом оказался меньше, чем я его запомнила, новые владельцы выкрасили его в коричневый цвет, пышные рододендроны, украшавшие лужайку перед входом, исчезли, но маленький гараж, построенный отцом, и узкая подъездная дорожка, на которой мы с сестрой любили играть в классики, совсем не изменились.
Я вспомнила, как в последний раз стояла на этом самом месте, глядя на дом и собираясь с духом, чтобы подойти к входной двери и нажать звонок. В течение шести лет мои родители отказывались разговаривать со мной, злясь за то, что я посещаю психотерапевта и говорю о них за их спиной. Для родителей не имело значения, что со мной творится и что я все чаще задумываюсь о самоубийстве. Они не видели, как мне тяжело и что их жестокое обращение со мной, пока я была ребенком, постоянно держало меня в напряжении и страхе и почти довело до психического расстройства. Они считали, что я предала их, раз отважилась осуждать, – восстала против их авторитета, осмелилась иметь свое собственное мнение.
В тот мой визит… когда я попыталась сделать шаг навстречу и помириться с ними, мы так и не поняли друг друга. Вместо ожидаемого мной сближения произошел окончательный и бесповоротный, болезненный разрыв. Навсегда. Отец и мать ясно дали понять, что больше не считают меня своей дочерью и не желают впредь видеть. Ни я сама, ни моя жизнь их не интересовали – они выстроили стену передо мной и смотрели на меня в тот мой визит, как на чужака, врага, незваного гостя, пробравшегося в их гостиную.
Хотя мой визит не изменил их отношения ко мне, он изменил мое отношение к ним. Впервые я увидела их не глазами испуганного ребенка, а ясным взглядом взрослого, который имел опыт настоящей любви, исцеления и прощения. С того дня я почувствовала к ним жалость и возрастающее сострадание. Я начала молиться за них – не об их наказании, а о том, чтобы Бог освободил их сердца от ненависти, которая завладела ими. В мои воспоминания и сны перестали вторгаться болезненные видения прошлого, когда родители заставляли меня испытывать чувство унижения и никчемности, ущербности и брошенности. И я стала представлять их себе такими, какими бы они могли быть, достраивая в воображении идеальный образ матери и отца, наращивая положительные качества и отсекая все, что искажало родные черты, которые я любила. И в конце концов мне удалось стереть из своего сердца весь негатив и вернуть к жизни нежность, заботу, щедрость и доброту, которые в идеальном мире они оба могли бы мне дать.
И отец, и мама давно умерли. Их реальные образы почти стерлись из моей памяти, и, стоя перед родным домом, я пыталась их воссоздать, сожалея, что больше никогда не увижу их лиц. Но во мне все же оставалась надежда, что в этот визит я смогу наладить с ними утерянную связь. Взглянув на окно своей бывшей спальни, которую мы делили на пару с сестрой, я представила пространство комнаты, в которой прошло мое детство: бледно-зеленые стены – молчаливые свидетели абъюзивного поведения моего отца, его домогательств; большой старый шкаф, в котором, заплаканная и до смерти перепуганная, я пряталась, затыкая уши, чтобы не слышать сердитых голосов родителей, их крик и ругань, доносившиеся из-за дверей.
Мне было грустно смотреть на мой дом. Печальные воспоминания детства захлестнули меня, но теперь я была взрослой – и жизнь научила меня управлять негативными состояниями. И я могла поместить на место горечи и разочарования – принятие, взглянув на картинки детвства глазами отстраненного зрителя. Я знала, что эти воспоминания всегда будут там, в дальнем уголке моего сердца, но за десятилетия жизни в любви пространства для печали в моем сердце стало значительно меньше. Я переросла старую боль и возродилась совершенно другим человеком. Я смотрела на дом моего детства не глазами брошенного ребенка, а глазами любящей матери и жены, глазами самодостаточной женщины, много добившейся в жизни и верившей в защиту Бога и потому не искавшей защиты у других людей. Я могла себе позволить быть щедрой и доброй, потому что меня распирало от чувства благодарности к жизни – и это чувство наполняло меня любовью, состраданием и прощением к моим матери и отцу.
В то раннее майское утро, стоя перед домом, в котором выросла, я горевала по своим родителям. Мне было больно за то, что они жестоко обращались со мной. Мне было больно за то, что они верили в ложь и догмы, которые ожесточили их, сделав невосприимчивыми
Ознакомительная версия. Доступно 17 страниц из 111
