Советская власть до созыва Учредительного собрания приняла «Декларацию прав народов России» и «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа». Она также приняла до созыва Учредительного собрания более сотни декретов, которые в конституционном отношении делали Российскую Республику самым передовым и наиболее социально ориентированным государством мира!
И теперь, в январе 1918 года, у Учредительного собрания было уже не "три дороги", о которых писал Ключевский, а две!
Учредительное собрание 1918 года могло или 1) вопреки воле народа, восстановить затхлый "Временный" режим, проявив себя реакционным, или 2) плетясь в хвосте революционного процесса, утвердить всё то, что уже успела сделать Советская власть, и этим засвидетельствовать свою, Учредительного собрания, дальнейшую ненужность!
Именно последнее – окончательно конституировать уже установленную Советскую власть, предложил Учредительному собранию Ленин. Однако антиленинское большинство "учредителей" на это не пошло.
Чего же в этом случае они заслуживали, кроме разгона?
Их и разогнали.
Вот ещё одна оценка – не "Учредилки", а царской Государственной Думы, в стенах которой подвизались многие из членов Учредительного собрания:
"в Государственной Думе четырёх созывов не было с самого начала ровно ничего государственного…, и она только как кокотка придумывала себе разные прозвища, вроде «Думы народного гнева»… Никогда, ни разу в Думе не проявилось ни единства, ни творчества, ни одушевления. Она всегда была бесталанною и безгосударственною Думою"[960].
Так оценил царскую Думу философ Василий Розанов, который был Советской власти враждебен. Именно так и "работала" бы "Учредилка", если бы у Ленина была возможность провести эксперимент и передать власть ей – как того требовали "учредители".
Но допустимо ли было устраивать эксперименты в то время, когда России грозила гибель?
25 июля 1918 года Жак Садуль в очередном письме "г-ну Альберу Тома, депутату (Шампиньи-сюр-Марн)" написал:
"Когда большевики свергли Временное правительство, Россия находилась в положении потерявшего управление корабля… После длившихся восемь месяцев экспериментов коалиционные кадето-социал-революционные кабинеты пришли к краху… Консервативное правительство Керенского имело единственную заботу: держаться у власти. Способным на это оно не было.
Революционная власть Советов держится с ноября и крепка, как никогда. Между тем к борьбе за жизнь она прибавила ещё одну огромную задачу – разрушить старый политический, межнациональный, экономический и социальный мир, затем построить Коммунистическое государство…
Удерживаясь у власти уже девять месяцев, вопреки всем пророкам, предрекавшим с сентября 1917 года, что всякое правительство будет сметено через несколько недель, Советы совершили чудо – они за столько кроткое время начали осуществлять свою грандиозную программу…"[961]
Как говорится – со стороны виднее…
Садуль ко времени написания этих строк ещё не порвал со старым миром, направившим его в Россию, однако уже сильно дрейфовал в сторону большевизма. Причина его "полевения" была одна – французский социалист убедился в могучем созидательном социальном потенциале большевизма, и только большевизма… Какими жалкими на фоне увлекательного и волнующего психологического и нравственного преображения Садуля выглядят антиоктябрьские и антиленинские инсинуации стариковых, никито-михалковых, говорухиных и т. д.
В том же письме от 25 июля 1918 года Садуль затронул тему и Учредительного собрания…
"Знаменитый лозунг «Вся власть Советам!», то есть власть, целиком отданная непосредственно рабочим и крестьянам, отражает политические устремления ноябрьской революции.
Товарищей из Франции, как честных демократов, возмущает роспуск советским правительством Учредительного собрания… Им, очевидно, не известно…, что вопреки всему, что говорят псевдореволюционеры – сознательные или бессознательные марионетки в руках буржуазии, изгнанные русским народом и обосновавшиеся в Лондоне или Париже, – власть Советов сегодня поддерживает подавляющее большинство рабочих и крестьян…"
А далее у Садуля следуют строки, справедливые не только для оценки несостоявшегося российского Учредительного собрания, но и для оценки ныне «действующей» российской Государственной Думы:
"Большевики не захотели утверждать в России Учредиловку, неудачную копию наших старых буржуазных парламентов, этих подлинных коллективных самодержцев (тут Садуль, конечно, проявил наивность. – С.К.), безраздельных и неконтролируемых (не контролируемых Трудом, но контролируемых Капиталом. – С.К.), в которых заправляет горстка людей, как правило, продавшихся крупным промышленникам или банкирам (О! – это «горячее». – С.К.) и чья вопиющая некомпетентность толкнула в анархический антипарламентаризм столько западных демократий.
Наши парламенты являются лишь карикатурой народного представительства, до войны мы об этом догадывались, теперь мы в этом уверены. Советы, наоборот, – институты сугубо рабочие и крестьянские, создаваемые исключительно из трудящихся, противников капитализма, готовых не сотрудничать с этим режимом, а бороться с ним и его уничтожить…"[962]
Именно карикатурой народного представительства было Учредительное собрание образца 1918 года.
Такой же карикатурой является и Государственная Дума нынешней "Российской" Федерации.
Для честного человека уже приведённых свидетельств должно быть достаточно для того, чтобы понять – была ли необходимость в роспуске «Учредилки»?
Владимир Ильич и близко не страдал чем-то вроде самомнения, но значения для России большевизма и лично своего значения для будущего России, не понимать не мог. А, понимая это, он сознавал и своё право на жёсткость.
Не на жестокость, а на жёсткость, но – при необходимости, на предельную жёсткость, вплоть до пули в лоб сопротивляющимся. Ведь твёрдость в бою – залог успеха.
Как вспоминал управляющий делами Совнаркома Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич, накануне открытия Собрания к нему в Смольный под разными предлогами заходили меньшевики и эсеры и интересовались: что большевики будут делать, если в день открытия пройдут демонстрации против правительства?
Ответ был коротким:
– Сначала будем уговаривать, потом расстреливать.
