об их интересах, об их желаниях; не раз я прощала им вину или смягчала гнев моей бабки, которая часто бывала недовольна, и притом несправедливо. Они желали мне счастья в только что заключенном брачном союзе. День завершился прекрасным вечерним концертом.
II
Назавтра большинство вчерашних гостей разъехались от нас. Я надела элегантный наряд, подобающий малому трауру, поскольку мне полагалось еще месяц носить траур по госпоже де Монконсей. Госпожа д’Энен сообщила нам о желании королевы, чтобы мое представление ко двору состоялось в следующее воскресенье. Я венчалась в понедельник, а во вторник тетушка уведомила мою бабку, которую заранее о том не спросили. Госпожа д’Энен добавила, что в четверг утром я должна буду ехать с нею в Париж, чтобы взять два урока «реверансов» у своего учителя танцев, примерить презентационное платье и навестить маркизу де Ла Тур дю Пен, которая одна оставалась этой фамилии и должна была меня представлять, поскольку моя свекровь больше не бывала при дворе.
Бабка приняла это уведомление, не допускавшее возражений, с очень разгневанным видом. Она поняла, что владычество ее кончилось, что я ускользаю из-под ее власти безвозвратно. Она задрожала от ярости при мысли, что дальше мною станет распоряжаться королева и что госпожа д’Энен, со своей стороны, призванная направлять меня в свете, будет решать, как мне себя вести. Однако она не осмелилась показать свое недовольство; перед персонами из моей новой семьи она сдержалась, но мне легко было видеть, какие бури собираются против меня. Потому весь этот день я избегала оставаться с ней наедине.
На следующий день я уехала в Париж со своей тетушкой госпожой д’Энен и два следующих утра провела с господином Юаром, моим учителем танцев. Нельзя вообразить ничего смешнее этой репетиции представления ко двору. Господин Юар, толстый мужчина, превосходно причесанный и напудренный, в широкой юбке изображал королеву. Он стоял в дальнем конце гостиной и диктовал мне, что я должна делать, то принимая на себя роль представляющей меня дамы, то возвращаясь на место королевы, чтобы изобразить момент, когда я снимала перчатку и склонялась поцеловать край ее платья, а она делала движение, чтобы мне помешать. Ничего не было ни забыто, ни упущено в этой репетиции, которая повторялась три или четыре часа подряд. На мне был парадный наряд: большие фижмы, лиф, юбка, а поверх утреннее платье; волосы были просто зачесаны наверх. Это была настоящая комедия.
Утром в воскресенье, после мессы, состоялось мое представление ко двору. На мне был особый наряд, называемый гран кор, со специально изготовленным корсетом без плечиков, зашнурованным сзади, но достаточно узким, чтобы шнуровка, шириною внизу в четыре пальца, позволяла видеть сорочку из тончайшего батиста, через которую легко было бы разглядеть кожу, если бы она была не белая. Эта сорочка имела рукава всего в три пальца длиной и не имела плечиков, так что плечи оставались открытыми. Самый верх руки был прикрыт тремя или четырьмя рядами простого или шелкового кружева, спадающими до локтя. Вырез оставался полностью открыт. Мою грудь отчасти прикрывали семь или восемь рядов крупных бриллиантов, которые королева соизволила мне одолжить. Они словно шнуровкой соединяли края выреза корсета. На голове у меня были еще бриллианты в изрядном количестве, в эгретках{48} и колосках.
Благодаря урокам господина Юара я благополучно справилась со своими тремя реверансами. Мне удалось не слишком неуклюже снять и надеть перчатку. Затем я должна была получить торжественное объятие от короля и его братьев, от герцога де Пентьевра, от принцев Конде и Бурбона и от герцога Энгиенского{49}. На мое счастье, за которое я тысячу раз благодарила небо, герцога Орлеанского не было в Версале в день моего представления ко двору, и мне не пришлось обниматься с этим чудовищем. С тех пор, однако, я его часто видела и даже бывала у него на ужинах в Пале-Рояле.
Этот день представления ко двору был очень утомителен и сопровождался постоянным смущением. На вас неизбежно обращались взоры всего двора, вы подвергались самому недоброжелательному рассмотрению, становились в этот день предметом всех разговоров, а когда придворные возвращались вечером играть в карты, в 7 или в 9 часов, я уже не помню точно времени, то все только на вас и глядели.
Мой презентационный наряд был очень хорош: полностью белый по причине моего малого траура, украшенный только несколькими красивыми гагатами вперемешку с бриллиантами, которые мне одолжила королева; юбка была вся расшита жемчугом и серебром.
В следующее воскресенье я, все еще в трауре, вернулась в Версаль и с тех пор ездила туда почти каждую неделю с моей тетушкой. Хотя королева решила, что свою должность придворной дамы я буду исполнять лишь через два года, я уже с этого времени считалась как бы в должности. Таким образом, по воскресеньям я входила к ней в спальню вместе с дежурными дамами.
III
Возможно, интересно будет описать воскресный церемониал двора, где блистала тогда несчастная королева, ведь этикет с тех пор изменился, и детали эти отошли уже в область истории. За несколько минут до полудня женщины собирались в гостиной, за которой дальше была спальня королевы. Никто не садился, за исключением пожилых дам, к которым тогда относились с большим уважением, и молодых женщин, на счет которых было подозрение, что они беременны. Там собиралось всегда по меньшей мере сорок дам, а часто и гораздо больше. Иногда мы оказывались тесно прижаты друг к другу из-за огромных фижм, занимавших много места. Обычно принцесса де Ламбаль, управительница дома королевы, приходила и сразу следовала в спальню, где королева совершала свой туалет. Чаще всего она приходила еще до того, как королева принималась за туалет. Принцесса де Шимэ, жена деверя моей тетушки госпожи д’Энен, и графиня д’Оссен — одна dame d’honneur, то есть первая по статусу дама, другая dame d’atours, ведавшая гардеробом{50}, — также входили в спальню. Через несколько минут к дверям спальни выходил служитель и громко призывал: «Дежурные!» Тогда четыре придворные дамы, дежурившие эту неделю, а с ними те, кто приехал ко двору в промежутке между своими дежурствами, что было постоянно в обычае, и молодые дамы, которым предстояло впоследствии быть призванными к дежурству, такие как графиня де Майе, урожденная Фиц-Джеймс, графиня Матье де Монморанси и я, тоже входили. Королева здоровалась с каждой из нас в отдельности с большой любезностью и благожелательностью, и сразу же после того двери открывались
