в непроходимые джунгли. Это не какой-то изолированный тихоокеанский остров. Это не похоже на границу между Пенсильванией и Мэрилендом. Это джунгли! Глухой горный тропический лес. Сотни и тысячи миль леса. Вся огневая мощь и технологии США практически бесполезны, в то время как легковооружённые и оснащённые вьетнамцы могут перемещаться где и когда им угодно практически безнаказанно. Каждый раз, когда мы наступаем, им нужно только отступить и ждать, когда отступим мы. Неужели мы пошлём ещё полмиллиона человек, чтобы выдворить их из Камбоджи? И что потом? Мы погоним их до Таиланда? А потом до Бирмы? Сколько ещё американцев должны погибнуть, чтобы оправдать уже тысячи погибших? Сколько ещё миллиардов долларов, которые можно было бы потратить на нужды американцев, исчезнут во Вьетнаме в бесполезном дыму и пламени? Наступает время, когда американские патриоты должны призывать к миру, а не к войне. Генри Дэвид Торо отправился в тюрьму за отказ платить налоги в поддержку американской войны в Мексике. И всё же сегодня Торо почитают и уважают. Кто станет героями Вьетнамской войны? Люди вроде меня, кто сражался там, или те, кто выступает за прекращение дальнейших убийств и бессмысленных разрушений? Те, кто отвечает на каждую разрушенную иллюзию ещё большим насилием, или те, кто признаёт, что есть лучшие места и лучшие обстоятельства для отстаивания свободы? Когда самая могущественная нация на земле неустанно бьёт и пинает нацию рисовых фермеров и рыбаков, – где же здесь благородство? Почему мы так решительно настроены спасти вьетнамцев, которые так явно не хотят и не понимают нашей помощи? И хуже всего, что война во Вьетнаме разрывает нашу собственную страну на части. Демонстрации и протесты растут в количестве, размахе и гневе с каждой неделей, и соответственно растёт ответная реакция – и теперь американцы убивают других американцев на улицах Америки. Пришло время перестать спасать Вьетнам и начать спасать Америку. Я от всего сердца призываю вас сделать всё, что в ваших силах, чтобы остановить вторжение в Камбоджу и немедленно положить конец войне во Вьетнаме. Самая лучшая дань уважения, которую мы можем отдать людям, уже заплатившим самую высокую цену во Вьетнаме, – это позаботиться о том, чтобы больше американцам не приходилось платить эту цену за дело, которое уже не подлежит восстановлению. Какими бы благородными не были наши первоначальные намерения, война во Вьетнаме была трагической ошибкой. Но я надеюсь, что мы достаточно благородные люди, чтобы признать свои ошибки и сделать всё возможное, чтобы исправить их. Мы не должны усугублять трагедию Вьетнама, позволяя ей продолжаться. Спасибо за ваше время и внимание.
Я допил воду из стакана и сел на место. Последовали короткие аплодисменты, которые едва можно было назвать любезными. Затем высокий худой пожилой мужчина с седыми волосами поднял руку и ему предоставили слово.
– Как большинство из вас уже знает, – начал он, – я полковник армии в отставке. И я хочу, чтобы вы поняли, молодой человек, я – пацифист. Но, – добавил он выразительно, подчеркнув это слово костлявым указательным пальцем, решительно направленным в мою сторону, – я пацифист с выбором.
Довольно пространно и с частыми отсылками на бога, отцов-основателей, свободу, демократию, Конституцию Соединённых Штатов, коммунизм, атеизм, яблочный пирог и материнство, Иосифа Сталина, измену, «Нью-Йорк Янкиз», бездельников, хиппи, пуэрториканцев, грязные маленькие рисовые склоны, героев, трусов и Ветхий Завет, отставной полковник армии говорил примерно следующее:
– Я пацифист до тех пор, пока все думают так, как думаю я, и верят в то, во что верю я; признают, что политика, решения и действия правительства США являются прямой волей Бога, ниспосланной свыше Архангелом Гавриилом. Но если какой-то сукин сын хотя бы в чём-то выразит своё несогласие, я вышибу из него всё дерьмо с помощью напалма, бейсбольной биты и В-52, и Бог благословит меня за это.
Я не мог поверить в то, что услышал. Этот человек был маньяком, психом! Не делая паузы, отставной полковник затем продолжил рассказывать, что он служил во Вьетнаме в 1954 году, а его сын – в 1962, и в этот самый момент там служит его внучатый племянник. «И я горжусь этим, – заключил он, глядя прямо на меня, вытягивая своё худое тело, как штык. – Я горжусь, что три поколения моей семьи защищали дело свободы и с честью служили этой стране во Вьетнаме».
Ротари-клуб Свортмора устроил полковнику в отставке овацию стоя.
– Боже всемогущий, эти придурки не услышали ни слова из того, что я сказал, – кипятился я, обращаясь к Пэт, когда мы шли обратно в колледж.
– Что это была за чушь об искренних обязательствах и благородных ошибках, которую ты вывалил на этих людей? – спросила Пэт. – Ты же не веришь во всю эту хрень, правда?
– Эй, просто отъебись от меня, дамочка! – выпалил я. – Тебя вечно что-то не устраивает, да? Я сыт тобой по горло.
– Ну, я просто спросила, – фыркнула она. – Не нужно психовать из-за этого. – Пэт остановилась и уставилась на меня.
– А, иди в пизду, – сказал я, оставив её стоять на месте.
Когда я вернулся в комнату Пэм, она уже уехала.
20
Поездка на такси от военно-морской базы Трежер-Айленд до аэропорта Сан-Франциско была, мягко говоря, большим разочарованием. Я ждал тринадцать долгих месяцев, чтобы увидеть Америку, но всю область залива покрывал густой непроницаемый туман. Ничего не было видно. Вдобавок к этому мне попался таксист, убеждённый, что мы выиграем войну, если солдат будут посылать на весь срок боевых действий. «Держу пари, это заставило бы вас биться немножко жёстче, а?» Он целых десять минут ездил мне по ушам, а потом я прикинулся спящим. Было начало марта 1968 года.
Войдя в терминал, я тут же купил билет в один конец до Филадельфии и сдал свой тяжёлый вещмешок. Работница «Транс Уорлд Эйрлайнс» озабоченно спросила не хочу ли сдать трофейную винтовку, которую нёс с собой. Я ответил, что возьму её в салон. «Хорошо, – неуверенно произнесла она. – Ваш рейс отправляется в одиннадцать сорок три, зал ожидания «Д». О посадке должны объявить примерно за час. Приятного полёта».
Было одиннадцать сорок три утра. Мне нужно убить три часа. Я купил журнал в газетном киоске и уселся в центре аэропорта Сан-Франциско. Там было полно народу. Мужчины в деловых костюмах с чемоданами. Женщины в юбках и одинаковых жакетах – многие юбки короткие, как у Доррит в Гонконге. Повсюду
