иностранцами вспыхнули, как пожар в сухом лесу, и приняли массовые формы. Молодые мужчины не упускали возможность вступать в связь с молодыми иностранками. Евгений Евтушенко вспоминал незабываемый момент, когда «впервые в жизни мои социалистические губы, нарушая правила и запреты холодной войны, слились в поцелуе с так называемыми капиталистическими губами молодой американки. И не только мои. То же самое на улицах Москвы, во всех парках делали и многие мои друзья»[323]. Эротическая вакханалия охватила женскую часть московского населения. По воспоминаниям Алексея Козлова, «к ночи, когда темнело, толпы девиц со всех концов Москвы пробирались к тем местам, где проживали иностранные делегации. Это были различные студенческие общежития и гостиницы, находившиеся на окраинах города. Никаких ухаживаний, никакого ложного кокетства. Только что образовавшиеся парочки скорее удалялись подальше от зданий, в темноту, в поля, в кусты, точно зная, чем они немедленно займутся»[324]. По Москве поползли слухи о «сексуальной мини-революции» в городских парках и дворах, в особенности вблизи от студенческих общежитий и других мест проживания иностранных гостей. Подлинный масштаб фестивальных сожительств установить невозможно[325]. Реакция комсомольских дружинников была такой же, как реакция на девушек, спавших на оккупированных территориях с немцами во время войны: «виновных» девиц отлавливали и брили им головы[326]. Некоторые советские граждане поспешили объявить о своем желании вступить в законный брак с иностранцами; большинство делали это из желания уехать, но были и такие, кто хотел остаться[327].
Этот всплеск сексуальности в глазах встревоженного консервативного большинства, родителей и официальных властей воспринимался как угроза советским ценностям. В едва оправившемся от сталинизма обществе мораль в целом была далеко не викторианской, но такого в столице еще не видели. Здесь было не столько необузданное распутство, сколько стремление лишиться «социалистической девственности» и вкусить запретный плод с представителями «капиталистического Запада» и еще больше – с экзотическими и такими сексапильными посланцами из третьего мира.
Шелепин и комсомольские власти были рады объявить фестиваль безусловным и ошеломительным успехом. И в самом деле, тысячи его участников на всю жизнь остались друзьями СССР, а карнавал в Кремле помог ослабить негативный эффект от советских танков в Венгрии, антисемитских и других отвратительных кампаний не столь далекого прошлого[328]. Миллионы людей по всему миру узнали и полюбили мелодию песни «Подмосковные вечера». Но именно фестиваль стал первым эпохальным поднятием, пусть на несколько дней, железного занавеса. Молодые и восторженно настроенные советские телеведущие и журналисты каждый день по десять часов кряду уделяли освещению фестивальных событий. В течение пятнадцати дней, с 28 июля по 11 августа, миллионы людей были прикованы к телеэкранам. После окончания фестиваля тысячи его участников, возвращавшихся поездами домой, задерживались в Ленинграде, Сталинграде, Одессе, Кишиневе, Ташкенте и в других городах[329]. Конечно, одно событие, пусть даже и такое грандиозное, не могло сломить в сознании огромных масс советских людей стереотипы холодной войны и ксенофобии. И все же фестиваль знаменовал собой начало медленного раскрепощения «советского сознания» и переоткрытия массовым сознанием окружающего мира. Уже не только компании стиляг начали воспринимать Запад как вожделенный «мир иной». Этим заболело большое число советских людей.
Прямым следствием фестиваля стало тихое снятие запретов на идущую из-за границы молодежную моду. Кампания против стиляг не прекратилась, но власти пришли к простому выводу: коммунистический проект сможет сохранить свою притягательность среди городской молодежи только если он не будет с порога отметать ее потребности и тягу к новому. В новых постановлениях предписывалось строительство сферы развлечений и услуг; текстильная промышленность должна была производить модную одежду для молодежи, а композиторы писать легкие, ритмичные, в джазовом стиле песни и музыку. Москва постепенно изживала мрачную монотонность и унылый провинциализм своего облика и начала превращаться из «большой деревни» в мегаполис. В советских городах начали открываться кафе и закусочные с фривольными, совершенно некоммунистическими названиями: «Улыбка», «Весна», «Ветерок», «Ромашка», «Ландыш». В сентябре 1962 года новый комсомольский начальник Сергей Павлов признал на совещании: «Мы теперь носим такие же зауженные брюки, за которые пять лет назад обривали головы. Борьба с узкими брюками осталась в прошлом. Пришло новое время: мы теперь боремся за внутренний мир личности»[330].
Фестиваль стал серьезной вехой в формировании послевоенных образованных слоев. Многие интеллигенты, люди творческих профессий и в особенности поклонники западного «стиля», джазмены и любители джаза, вся космополитично настроенная молодежь сходились на том, что фестиваль дал такой же мощный импульс раскрепощению в России, как и хрущевский «секретный доклад». Владимир Буковский вспоминал, что после фестиваля все разговоры о «загнивающем капитализме» стали просто смешны[331]. Кинокритик Майя Туровская считала, что на фестивале советские молодые люди смогли впервые за тридцать лет пощупать своими руками внешний мир: «Без фестиваля поколение шестидесятников было бы совершенно другим»[332]. Джазовый музыкант Алексей Козлов даже считал, что «фестиваль 1957 года стал началом краха советской системы. Процесс разложения коммунистического общества сделался после него необратимым». В это же время, продолжал он, «зародилось новое поколение партийно-комсомольских функционеров, приспособленцев с двойным дном, все понимавших внутри, но внешне преданных»[333].
Хрущев был тоже потрясен – стоимость фестиваля оказалась намного выше запланированной. Он отказался выделять средства на проведение еще одного грандиозного события – Всемирной выставки в Москве[334]. Это не помешало ему, однако, увлечься другими опасными для советского режима инициативами, приподнимавшими там и сям занавес советской самоизоляции. Культурное наступление СССР по всему миру и культурные обмены со странами Запада продолжились. Успешный запуск «Спутника» – первого искусственного спутника Земли – 4 октября 1957 года вознес самомнение советского лидера на совершенно новые высоты. В том же октябре СССР подписал соглашение о культурном обмене с Францией. В январе 1958 года аналогичное соглашение было заключено и с Соединенными Штатами. Самонадеянный Хрущев, уверенный в близкой победе коммунизма, так никогда и не понял, какие мины эти инициативы закладывали под его коммунистический проект.
АМЕРИКА И ДРУГИЕ МИРЫ
В 1957 году на всесоюзной конференции Ленинского комсомола Шелепин выразил удивление, почему советские люди так восхищаются Соединенными Штатами, несмотря на вопиющее экономическое и расовое неравенство в этой стране. Большая часть из двух миллионов советских студентов не только учились бесплатно, но и получали от государства стипендии. И при этом многие из них мечтали оказаться на месте американских сверстников, которым приходилось немало платить за учебу. Почему советская молодежь не ценит свои привилегии?[335] Вопрос Шелепина поднимал одну из главных проблем советского режима. Советское государство делало ставку на воспитание нового образованного класса преданных коммунистов, которые могли бы довести до победы
