– Получите! – И неизвестный отсчитал старику деньги.
Старик в изумлении только глаза вытаращил.
Есенин поблагодарил неизвестного и попросил у него адрес, по которому можно вернуть деньги. Тот ответил:
– Мне денег не нужно. Я редактор армянской газеты в Ереване. Пришлите нам в адрес газеты стихотворение, и мы будем в расчете.
– Появился и Паоло[142], посмотрел на развеселившегося Есенина и хитро улыбнулся. Я поняла: сейчас Паоло что-то натворит, – пишет Н. А. Табидзе[143]. – И правда, он повернулся к Есенину и сказал:
– Знаешь, Сережа, я хочу тебя обрадовать. Приехала в Тбилиси Айседора Дункан, я ее встретил на Руставели, сказал ей, что ты здесь, и адрес дал. Она сюда скоро приедет.
Трудно описать, что произошло с Есениным, когда он услышал эти слова. Он побледнел. Он не мог произнести ни слова. Он стоял с минуту как громом пораженный, потом вбежал в свою комнату и стал, торопясь, укладывать вещи в чемодан. Махнув на все рукой, схватил свой чемодан и убежал. Паоло и Тициан бежали за ним и едва его догнали на улице. Паоло клялся, что он пошутил, что никакой Айседоры Дункан и в глаза не видел. Еле вернули его обратно. Есенин явно нервничал, каждый раз, когда открывали дверь, он вздрагивал и оборачивался: он все-таки боялся, что она появится. Он готов был бежать на край света, лишь бы не встретиться с ней…
Дункан действительно появилась в Тбилиси вскоре после отъезда Сережи. Мы встречались с ней и обедали в кафе «Париж» на Дворцовой улице. Она же была изумительная танцовщица, создавшая свою школу. Узнав, что Есенина нет в Тбилиси, она тоже уехала вскоре.
– Екатерина, пошли мне спешно письмо и опиши, что творится в Москве, – пишет Сергей сестре. – Получила ли ты деньги и устроил ли Эрлих то, о чем мы с ним говорили[144]. Уезжать отсюда мне пока очень не хочется. Я страшно хочу переждать дожди и слякоть. Здесь погода изумительная.
У меня к тебе просьба и наказ:
Скажи Сахарову, чтоб он в октябре дал мое зимнее пальто починить Ивану Ивановичу.
Как дома и сколько нужно денег еще для постройки. Посылаю тебе для них еще 10 червонцев. Больше 30 не давай, считая в сумме и то, что я дал.
Для тебя я скоро пришлю стихи, продашь их Казину или Флеровскому[145], и с тебя пока хватит.
Скажи Сашке, чтоб он запер мой чемодан, а ключ отдаст пусть Анне Ивановне.
Эрлиху напиши письмо и пришли мне его адрес. Я второпях забыл его. Что нового? Как чувствуют себя и как ведут Мариенгоф с Ивневым[146].
Вот тут я позволю себя вмешаться и объяснить, с чего это Есенину стало интересно, кто и как себя ведет.
А дело вот в чем: некоторое время до этого Есенин опубликовал в газете «Правда» открытое письмо, в котором заявил о роспуске группы имажинистов.
Разумеется, его интересовала ответная реакция, которая последовала только в середине октября 1824 года. Это было коллективное письмо-ответ.
«В “Правде” письмом в редакцию Сергей Есенин заявил, что он распускает группу имажинистов.
Развязность и безответственность этого заявления вынуждает нас опровергнуть это заявление. Хотя С. Есенин и был одним из подписавших первую декларацию имажинизма, но он никогда не являлся идеологом имажинизма, свидетельством чему является отсутствие у Есенина хотя бы одной теоретической статьи (странное заявление, но, должно быть, соратники не видели «Ключи Марии» и «Быт и искусство»).
Есенин примыкал к нашей идеологии, поскольку она ему была удобна, и мы никогда в нем, вечно отказывавшемся от своего слова, не были уверены как в соратнике.
Есенин в нашем представлении безнадежно болен физически и психически, и это единственное оправдание его поступков.
Таким образом, «роспуск» имажинизма является лишь лишним доказательством собственной распущенности Есенина.
Рюрик Ивнев, Анатолий Мариенгоф, Матвей Ройзман, Вадим Шершеневич, Николай Эрдман».
Ну вот, немного разобрались и с этим вопросом. Так что можно продолжать чтение письма С. Есенина к сестре Е. Есениной:
…Передай Савкину, – пишет С. Есенин, – что этих бездарностей я не боюсь, что бы они ни делали. Мышиными зубами горы не подточишь.
Узнай, как вышло дело с Воронским. Мне страшно будет неприятно, если напостовцы его съедят. Это значит, тогда бей в барабан и открывай лавочку.
18 сентября, еще до получения письма от брата, Катя писала: «Видела Воронского. Если бы ты знал, как ему больно», а буквально через месяц Бениславская ответила Есенину: «Ну вот, Сергей Александрович, Вы просили Катю узнать, как там вышло дело. Отвечу за нее. Никого, конечно, никто не съел, и неизвестно, съест ли…».
…По линии писать абсолютно невозможно. Будет такая тоска, что мухи сдохнут, – продолжает Есенин.
Сейчас немного работаю. Завтра поеду в Баку, а потом в Кисловодск. Вардин ко мне очень хорош и очень внимателен. Он чудный, простой и сердечный человек. Все, что он делает в литературной политике, он делает как честный коммунист. Одно беда, что коммунизм он любит больше литературы.
Ну пока целую. Привет Гале и Рите.
17/IХ.24.
Глава 30. Последнее прости…
Расставшись с Есениным, Айседора одновременно потеряла веру и в свою миссию в СССР. Не так она представляла себе страну победившей революции. Молодежь интересовало не гармоничное развитие души и тела, а прежде всего политическое воспитание. В школе были созданы невозможные для работы условия, там почти не топили, так что заниматься приходилось с риском для здоровья и жизни. Кроме того, советское правительство брало на себя обязательство кормить детей раз в сутки! Еще раз могла себе позволить на собственный счет Айседора, помогла с деньгами ее подруга Мэри Дести[147]. Но это не спасало ситуацию, а продлевало агонию.
Собираясь покинуть Россию навсегда, Айседора сделала последнюю попытку уговорить Есенина бежать из СССР. Снова отправиться на поиск переводчиков и издателей, напомнить о себе в иностранной прессе, но Есенин отказался.
– Россия! – произнес он протяжно и грустно. – Россия! Какое хорошее слово… И «роса», и «сила», и «синее» что-то. Эх! – ударил он вдруг кулаком по столу. – Неужели для меня все это уже поздно?[148]
