себе истинного счастья. Поэтому-то я думаю, что эта нация счастливейшая в мире, ибо в ней каждый, как сказал Вольтер, знает точную меру в идеях, допускаемую его состоянием. Она доверяет добродетелям своих начальников, а они довольствуются умеренными средствами, соответствующими их положению. Их не тревожат ни корысть, ни домогательство высших мест. Эта нация посвящает свои досуги созерцанию, размышлениям и мечтаниям своих темных и непостижимых философов. Она желает улучшений, столь давно обещаемых роду человеческому успехами просвещения, и ждет благоприятной минуты, чтобы извлечь из них свою выгоду, не забегая вперед естественного хода событий.
Наконец, какая же есть основная, природная склонность у нас, русских?
Что я должен сказать: могу ли я быть одинакового мнения с иностранными писателями и повторять их умозаключения? Конечно, нет. Сравнивать Россию с другими странами, особенно в XVIII веке, значило бы не знать ее истории, не понимать ни себя самого, ни своих ближних и наносить удары истерзанному телу жертв самовластия и тирании, т. е. бить, потому что, вследствие недуга психического, голова не работает. Я уже сказал, чем было русское дворянство при Петре I. Чего же ждать от подобного положения дел? Мы видим, каково его влияние даже на цивилизованные кабинеты с того времени, как Россия вступила в них без всякого исключения, кроме только Голландии, король которой был единственным из государей, не поддавшийся страху всех других. Принимая за исходную точку эту естественную склонность русских, — раболепство, каких же можно от него ожидать последствий? Бояться можно только чего-нибудь, а здесь — боязнь взаимная: крепостные боятся своих господ; господа — своих крепостных; страх обоюдный. Понятно, что при подобном смешении людей, связанных таким образом, может быть лишь очень мало, или даже и вовсе не быть нравственной силы. Так; но это мнение ошибочно. У дворянства нет большой нравственной силы, но в русском народе, переносящем иго самовластия в течение веков, никогда не оскудеет его примерная сила, заслуживающая удивления иностранцев.
Увы, не увижу я собственными моими глазами мое отечество счастливым и свободным, но оно таковым будет непременно, и весь мир удивится той быстроте, с которой оно двинется вперед. Россия — империя обширная, но не великая, у нас недостаточно даже воздуха для дыхания. Но однажды, когда нравственная сила этого народа возьмет верх над грубым, пристыженным произволом, тогда его влечение будет к высокому, не изъемлющему ни доброго, ни прекрасного, ни добродетели. По основному чувству сословия дворянского оно своим невежеством, отупением и гнусным своекорыстием может способствовать лишь поддержанию крепостного права; мы видим, что оно противится распространению просвещения, цивилизации и освобождению рабов. На эту естественную склонность дворянского сословия можно смотреть как на силу непобедимую, непреодолимую и противную всякому порядку вещей. Дворянство в России — партия совершенно противоположная всему, чего когда-либо это сословие было представителем в других странах. Повсеместно дворянство есть почетнейшее украшение, присваиваемое славой заслуженной, добродетелями, дарованиями и великими свойствами; трогательные, великодушные и разумные проявления народной признательности, которая привязывает соотчичей к достойным потомкам героев и великих людей, — установление удивительное, которому если следовать и если его развивать с благоразумием, то может повлечь за собой самые спасительные и почетные последствия для всего общества.
ГЛАВА II
Мое появление на Божий свет. — Положение моего отца и вообще военных в России. — Кадетские корпуса. — Мой характер в детстве и окружавшие меня лица. — Теория равенства. — Оспа. — Мой гороскоп
В 1767 году, 27 июня, я узрел свет. Могу употребить это фигуральное выражение, ибо это было в царствование Императрицы Екатерины, ее правление, умеряемое мудростью ее либерального гения, заставляло забывать прошедшее и ослепляло взгляды на будущее. Я жил счастливо, и сам, и мои родные, во все продолжение ее царствования.
Родители мои жили в Коломне[12]. Отец, в это время имевший звание морского капитана, должен был предпочесть эту часть города, самую болотистую из петербургских топей, вследствие дешевизны, соответствовавшей его средствам к существованию.
Содержание военных в России вообще очень недостаточно, и это одна из причин, заставляющая некоторых заниматься взяточничеством в продолжение почти всей службы за неимением собственных своих средств. Недостаточность их особенно присуща русским морякам и вот главная тому причина. В Петербурге существовало тогда много заведений, предназначенных для воспитания юношества. Их называли кадетскими корпусами[13]. Между ними один был для молодых людей, готовившихся поступить в пехоту или кавалерию; другой — для артиллеристов и инженеров[14], были еще корпуса Морской[15] и Горный[16]. В них принимали лишь детей из дворян. Для разночинцев были другие заведения, посвященные наукам, кандидатуре и академии, то есть те, в которых воспитывали ученых, — звание, несовместимое, по тогдашним понятиям, с дворянским достоинством.
В России были того же образа мыслей, которого придерживался брат Декарта, говоривший, что недостойно брату парламентского советника унижаться до того, чтобы быть математиком.
Более состоятельные родители старались определять своих детей в Первый или во Второй корпус, открывавшие им лучшую карьеру, тогда как беднейшие записывали своих детей в Морской корпус, требовавший менее расходов впоследствии.
Русский флот, созданный умом Петра I, мог существовать только им одним. Так как он ни в духе народном, ни вызван потребностями государства, ни в духе русского правительства, то на него не смотрят как на необходимое условие для благосостояния или безопасности Империи, и он есть обременительная роскошь подражания, зависящая от доброй воли государей[17].
Жертвы и лишения, которым подвергаются поступающие в морскую службу, не получают соразмерного вознаграждения. Поэтому-то люди поблагоразумнее кончают тем, что, замечая это, отвращаются от своего ремесла и бросают его при первой возможности пристроиться куда-нибудь получше. Из этого следует, что на службе остаются лишь люди бедные или недальновидные. Заточенные, впрочем, большую часть времени в морских портах, моряки редко показываются в столице и таким образом менее подвергаются разорительным искушениям больших городов. Однажды ради забавы вздумали подвести общий итог окладов русских моряков, и оказалось, что он не совсем достигает итога содержания одной роты гвардии Императрицы Екатерины. С тех пор эта разница поуменьшилась, но вовсе не потому, чтобы моряки стали богаче.
Должно также признаться, что другие кадетские корпуса в это время были устроены гораздо лучше Морского, в особенности корпус (Шляхетный) для сухопутных войск. Воспитание в нем было столь же тщательное и совершенное, насколько оно возможно в какой бы то ни было стране. Там обучали многим языкам, всем наукам, образующим ум, там занимались упражнениями, поддерживающими здоровье и телесную силу: верховой ездой и гимнастикой; домашние спектакли были допущены в виде развлечения
