поговорить. Или мы могли бы не разговаривать, потому что они бы прекрасно понимали мои чувства, так как чувствовали бы то же самое. Мы бы просто лежали на зелёной траве и слушали птиц, сидящих на старых величавых деревьях.
Но большую часть времени я был слишком занят, чтобы даже думать об этом. Я не бывал в учебных заведениях более трёх лет и до того, как попал в Свортмор, понятия не имел, насколько это солидный колледж. Я даже никогда не видел это место. Как-то раз в начале лета 1968 года, когда я был дома на побывке, я встретил в Оушен-Сити, Нью-Джерси, одного мужчину, пытавшегося заняться бодисерфингом. Он не мог поймать ни одной волны, а я ловил их все. Он хотел знать, как это у меня получается и наш разговор перерос в долгую и приятную прогулку по пляжу и в дискуссию о моём будущем. Он рассказал мне об одном хорошем учебном заведении – Свортморе, куда он поступил в 1946 году после увольнения из ВМФ. Позже я подал туда заявление и колледж предложил мне самую большую стипендию из всех заведений, выбранных мною для поступления.
Вот так я и оказался в «квакерском доме собраний» в первый учебный вечер вместе с другими первокурсниками, слушая, как ректор Ричард Крамер рассуждает о лучших выпускниках американских школ и о том, насколько выдающееся пополнение прибыло в этом году, хотя знал, что он говорит не обо мне. В приступе жалкого ужаса до меня дошло, что где-то по пути я сделал ещё один неверный поворот. Я сидел и думал: «Господи, Эрхарт, во что ты вляпался на этот раз?» Я настолько струхнул, что первый месяц в колледже отсиживался в библиотеке Маккейба, отчаянно пытаясь удержаться от провала на промежуточных экзаменах.
Но важно то, что в этот первый месяц никто не кидался на меня с цветами, не штурмовал мою комнату в Питтенджер-Холл и не закидывал меня свиными потрохами. Те немногие, кто знал, что я служил, казалось, восприняли это довольно спокойно. Поэтому к середине октября, когда репортёр колледжской газеты «Феникс» вежливо спросил, может ли он взять у меня интервью, любезно согласившись, что я волен не отвечать на вопросы, которые посчитаю неуместными, я почувствовал себя достаточно храбрым, чтобы сказать: «Что ж, чёрт с ним, почему бы нет». Все любят читать о себе в газетах.
И статья получилась добротной. Парень, который написал её, не пытался выставить меня головорезом или безумным маньяком; скорее наоборот, он показал меня гораздо более собранным, чем я был на самом деле. Вот так начиналась статья:
«В то время как большинство его ровесников пробирались через дебри алгебры, Билл Эрхарт пробирался через болото Каролины. Когда они искали, с кем бы пойти на выпускной бал, он уворачивался от снарядов в Контхиене, а потом в Хюэ и дюжине других мест, о которых вы никогда не слышали.
Сейчас Билл Эрхарт – первокурсник Свортмора, но четыре месяца назад он был сержантом морской пехоты.
Бородатый, спокойный и уверенный в себе, он ничем не отличается от остальных первокурсников. Как и другие, он занят изучением Чосера7 и просматриванием доски объявлений, чтобы знать, на каких собраниях стоит присутствовать. Но обычные проблемы первокурсников не кажутся ему такими уж трудными. Да и большинство вещей тоже. Потому что Билл Эрхарт провёл тринадцать месяцев во Вьетнаме, после чего ничто не кажется таким уж трудным».
И дальше всё в таком роде.
Статья в три колонки появилась под двойным заголовком «Новичок-ветеран возвращается к учёбе: от батальонной разведки к Чосеру» и сопровождалась фотографией меня с бородой, длинными волосами и в очках в проволочной оправе. Прощай анонимность. Эффект был впечатляющим: мгновенная известность. Люди начали останавливать меня в коридорах, после занятий, на лужайке, в библиотеке. Они прерывали мой обед в Шарплз. Они заглядывали ко мне в Питтенджер. Я был кем-то, я был центром внимания, и мне это нравилось. Казалось, я перезнакомился со всеми в колледже.
И наибольшим сюрпризом было то, что люди вовсе не проявляли враждебности. На самом деле они вели себя очень дружелюбно. Они подходили, представлялись и заводили разговор. Не могу припомнить, чтобы в течение нескольких недель после выхода статьи кто-то хоть раз был груб или недобр ко мне, что стало большим облегчением. Я по-настоящему боялся того, как люди примут меня, и теперь знал, что больше бояться не нужно. Я слушал их вопросы, обдумывал и пытался отвечать как можно более честно и точно. Я часто тратил на это много времени, потому что хотел, чтобы эти люди, бывшие моими сверстниками и сокурсниками, – поняли.
Однако, вскоре в этом процессе появилась одна закономерность, которая заставила меня задуматься, так ли уж хорошо быть знаменитостью. Три, четыре, пять, шесть раз за день, семь дней в неделю, какой-нибудь очередной незнакомец подходил ко мне и говорил: «Привет! Я такой-то и такой-то. А ты – Билл Эрхарт, я прав? Не возражаешь, если я задам тебе пару вопросов? Зачем ты поехал во Вьетнам? Каково это? Ты участвовал в перестрелках? Ты убивал кого-нибудь? В смысле, видел ли как они умирают, зная, что от твоей пули?»
Я не преувеличиваю. Почти каждый раз повторялись именно такие вопросы и в таком порядке. Дело дошло до того, что я мог за сотню ярдов заметить незнакомца, направляющегося ко мне, уже зная, что меня ждёт; я стискивал зубы, мысленно переключал рычаг в голове и начинал выдавать ответы. Мне даже не нужно было дожидаться вопросов. Мои ответы становились короче и короче, и я всё больше ощущал смутный дискомфорт от всего процесса, потому что не мог не заметить и кое-что ещё.
Почти никто и никогда не спрашивал меня ни о чём, кроме Вьетнама. Они не спрашивали, какие у меня любимые книги или кем я хочу стать после окончания колледжа, или что я думаю о победе «Метс» в Мировой серии, или какие у меня планы на субботний вечер. Они задавали мне этот набор вопросов о войне, затем благодарили, вставали и уходили. И большинство из них никогда не возвращалось. Но всегда находился очередной новичок: «Привет! Я такой-то и такой-то. А ты – Билл Эрхарт, я прав? Не возражаешь…»
И вот однажды вечером, в конце октября, у меня в комнате появилась девушка, с которой я вроде как подружился, и мы уже подошли к самому главному. Фактически, я был уже в шаге от этого – чего не случалось у меня уже очень давно,
