Город совершенно потрясающий. Там башен много.
«Где-нибудь я найду правду»
Мы прилетаем в Ленинград. Наутро, никому ничего не сказав, я не на работу поехала, а отправилась в Ленгорисполком. К Ходыреву[24], который руководил Ленгорисполкомом. Он тоже был в Италии в этот момент, возглавлял нашу делегацию.
Я выяснила, где находится кабинет Ходырева. Тогда можно было без пропусков проходить к начальству спокойно. Я знала, что у секретарши не надо останавливаться, и потому мимо секретарши бегом побежала и прямо ворвалась в кабинет.
Ходырев был на месте. Секретарша побежала за мной, схватила за руку, но не тут-то было. Я уже была почти у стола, и Ходырев мне говорит:
– Садитесь.
Я села и рассказала всю ту историю с пьяными сопровождающими. Потом говорю:
– Кого оскорблять? Музейщиков! Как не стыдно вам отправлять таких соглядатаев? Я понимаю, что это чекисты. Но неужели вы после всего этого не уволите их? Это же позор для вас. Разве можно таких посылать в культурные места? Итальянцы все видели и слышали.
В общем, я изложила все, что считала нужным. И закончила словами:
– Если вы не примете меры, я полечу в ЦК, я не остановлюсь. Где-нибудь я найду правду.
Он говорит:
– Зачем вам ехать в ЦК? Сейчас я вызову…
Вызывает какого-то человека. Отошел с ним в сторонку, тихо разговаривает, а мне сказал:
– Сидите.
Я сижу. Через некоторое время Ходыреву приносят бумагу. Он мне говорит:
– Читайте.
Я читаю. А там приказ о том, что такие-то уволены как несоответствующие должности. И какая-то статья написана. Я уже не помню точные формулировки. Ходырев берет бумагу, спрашивает меня:
– Прочитали? – и подписывает бумагу. – Сейчас зарегистрируют приказ, потом разошлем, куда полагается.
Я говорю:
– Мне можно идти?
– Нет, сидите. Посмотрите, как оформляются документы в Ленгорисполкоме.
Я была потрясена. Я ожидала, что сейчас у меня будет битва не на жизнь, а на смерть. А тут человек спокойно все воспринял, задал несколько вопросов, что как происходило, кто что говорил и так далее. Я говорю:
– Вы знаете, что мне предрекали? Что меня убить должны за это.
Он говорит:
– Ну, прямо-таки убить. А за что вас убивать-то?
– Я, видно, со своим «Пятым колесом» так достала всех… Да не только «Пятое колесо», еще «Монитор», воскресное обозрение…
Тут приносят зарегистрированную бумагу. Какую-то папку открывают, подшивают туда. Ходырев мне показывает:
– Видите документы? Все сделано.
Я поблагодарила, не стала хвалить его за подвиги, а просто поблагодарила, сказав:
– Знаете, приятно, когда тебя понимают. И это достойно того, чтобы люди знали, что просто так это не осталось.
Дмитрий Сергеевич Лихачев
Прихожу домой. Раздается звонок от Дмитрия Сергеевича Лихачева. Мы были мало знакомы. Интервью какие-то я брала у него в музее-квартире Пушкина. О Пушкине мы с ним разговаривали. А тут он мне говорит:
– Бэллочка, вы что наделали? Они же вас арестуют.
Я не понимала, как это – бояться за себя. Дмитрий Сергеевич умолял меня быть осторожной, не выходить никуда одной. И сказал:
– Я прошу вас завтра утром приехать к нам в Комарово. Вы сможете?
– Конечно, смогу.
– Мы испечем пирог для вас специально и поговорим о жизни.
– Ой, спасибо. А можно я приеду с оператором? Мне надо снять программу «С кем вы, мастера культуры?». Выборы приближаются.
Он говорит:
– С удовольствием.
И вот я отправляюсь в Комарово, на дачу. Меня встречают Лихачев, его жена и внучка – Зина Курбатова. Начинаем разговаривать. Дмитрий Сергеевич говорит:
– Вы с ума сошли. Это не обойдется просто так. Они же мстительные. Что же вы не думаете о своих поступках? Пережили бы – ладно, что это, впервые такое?
Я говорю:
– А почему мы терпим? Не будем больше терпеть. Не будем ни за что.
Мы с ним как-то сразу подружились, и дальше я все время ездила к ним то на пироги, то просто погулять и поговорить с Дмитрием Сергеевичем.
И самое последнее большое интервью с ним незадолго до его смерти я записала.
…Открыта дверь из столовой в его кабинет, где все завалено книгами. И он сидит в этом проеме… Свет был хорошо поставлен, и такое получилось интервью – о всей жизни. Четыре часа я его мучила, потом спрашиваю:
– А что ваша внучка-то? Зина. Где она работает?
Он говорит:
– Да она художница, и как-то не получается у нее. Мать ее, как вы знаете, погибла. Грузовик сбил…
Это была совершенно жуткая трагедия. Зинина мама была продолжением в искусстве Дмитрия Сергеевича. И Лихачев о внучке говорит:
– Ну, не устроена у нее жизнь.
Я предложила:
– Так пусть идет к нам, в «Вести», – мы только вот организовались.
Он смутился:
– Что вы, она не умеет. Нет-нет-нет-нет, нет-нет, что вы!
Мы начали прощаться. Он опять стал говорить, что надо беречься:
– Я всей интеллигенции скажу, что надо нам как-то за вами присматривать.
Через неделю раздается звонок. Видно, в семье Лихачевых мое предложение обсудили. Дмитрий Сергеевич говорит:
– Бэлла Алексеевна, это неудобно, но, может быть, вы действительно попробуете Зину взять на телевидение?
Я говорю:
– Обучим, вы не бойтесь. Зайца можно научить на барабане играть, а Зина-то – умница, хорошо выглядит, в «Вестях» для нее – самое то.
И Зина пришла к нам в «Вести», теперь работает на канале «24». Так выросла, а начиналось все с небольшого разговора.
И до самого последнего дня жизни Дмитрия Сергеевича, пока его не увезли в больницу, где его не стало, мы общались. Он мне рассказывал истории, связанные с лагерем, что он перенес тогда, и что еще продолжается при теперешней его жизни.
Вот так я неожиданно подружилась с Лихачевым. Символом всего высшего и лучшего в петербургской интеллигенции.
Ленинград – не Ленинград
Мне предлагалась должность – стать председателем ВГТРК, Ельцин лично мне это предлагал. Я сказала:
– Нет. Это вы в Москву побежали из Свердловска. А из такого города, как Ленинград, не уезжают. Здесь живут и здесь умирают. Это город мой.
Разве можно было уехать из этого города? Невозможно. Я хотела как-то городу помогать. А журналист в состоянии это сделать. Не мытьем, так катаньем. Я же стала депутатом ради защиты своих и ради защиты прессы. Я о золоте писала много, для того чтобы в этом городе его хватало для реставрации. Писала в Верховный Совет, чтобы позолотить петергофского «Самсона».
Когда меня выбирали в народные депутаты России и Ленсовета, я сразу в два прошла. На выборах я всегда говорила так:
– Маму мою звали Ольга,
