в преступлениях, – и, соответственно, их жертвы – при этом исчезали из виду, прикрытые завесой фиктивных объяснений. Сколько бы поколение-68 ни обвиняло в филистерстве соседнюю ГДР, в этом пункте оно было на удивление схоже с восточными немцами: «Капитализм ведет к фашизму, долой капитализм!» Если в последующие годы новые левые и заводили речь о конкретных нацистских преступлениях, то лишь затем, чтобы разоблачить тех или других персонажей, которые пришлись им не по вкусу, или с целью делегитимизации государственной власти. Одно из редких исключений составлял университетский кружок «Медицина и преступления», возникший в Гейдельберге зимой 1968/69 года. Но его деятельность поспешил осудить тогдашний функционер ССНС, впоследствии член Коммунистического союза ФРГ (KBW) Буркхард фон Браунберенс, обозвавший членов кружка «мелкобуржуазным сбродом»[322].
Сводя анализ фашизма к критике капитализма и империализма, сторонники этой теории помогали растворить тяжелейшую внутреннюю проблему Германии в широкой международной проблематике: вместо немецких преступников, организовавших геноцид в Освенциме, к позорному столбу пригвождали американцев, «творящих геноцид» в Юго-Восточной Азии. Причем американские бомбардировки Северного Вьетнама дружно осуждало, называя их «воздушным террором», все общество: острый конфликт поколений почему-то этому не мешал. 19 августа 1967 года, во время американского военного парада в берлинском районе Нойкельн, студенческие активисты раздавали листовки против войны во Вьетнаме. Они горели желанием напомнить «милым согражданам из Нойкельна» о ночных бомбардировках 1942—45 гг. и обращали к ним по меньшей мере двусмысленный вопрос: «Должны ли мы закрывать глаза на то, что наши вчерашние освободители последовательно истребляют другой народ?»[323] 9 января 1968 года появилось воззвание «к гражданам Тюбингена», исходившее от местного отделения ССНС. Авторы листовки проанализировали связь между «богатыми владельцами концернов» и «грязной вьетнамской войной» и пришли к выводу: «Те же самые господа в интересах своих концернов однажды уже скрыли правду и ввергли нас в грязную войну»[324]. Ульрика Майнхоф, выступая в декабре 1972 года в качестве свидетельницы защиты на процессе против Хорста Малера, пошла еще дальше: «Антисемитизм был по своей сути антикапиталистическим явлением. […] Если мы не снимем с немецкого народа обвинение в фашизме – а ведь люди действительно не знали, что творилось в концлагерях, – мы не сможем мобилизовать его на революционную борьбу»[325]. Так бегство от исторической ответственности обрело законченную форму.
Страх перед прошлым и «помешательство на евреях»
«Левый» антисемитизм как защита от чувства вины
После того как новые левые избрали именно такой способ уклонения от анализа преступлений национал-социализма, им оставалось сделать лишь небольшой шажок, чтобы из тех же соображений самозащиты начать дистанцироваться от Израиля и от немецких евреев. Переход, однако, был постепенным: поначалу он мог выражаться в безразличии и лишь позже – в откровенной агрессии. Согласно опросам, летом 1967 года большинство студентов еще было настроено произраильски. Начиная с 1959 года в Свободном университете существовала немецко-израильская исследовательская группа, издававшая журнал DISkussion, который поддерживали многие члены ССНС.
Вечером 6 июня, непосредственно после начала Шестидневной войны и в момент кипения страстей, вызванных убийством Онезорга, около тысячи берлинских школьников и студентов прошли по берлинской Курфюрстендамм под лозунгом «Наше сердце – с Израилем»; в Еврейской общине Берлина около трехсот человек стихийно записались добровольцами для прохождения в Израиле гражданской службы. Аналогичным образом развивались события во Франкфурте[326]. В тот же день профессор Вайшедель обратился к студентам Свободного университета с сочувственной речью. Он обличал государственное насилие и сокрушался, говоря о недобросовестности своих коллег. Затем он перешел к войне на Ближнем Востоке. Бесспорно, сказал Вайшедель, в этом конфликте трудно с уверенностью определить правых и виноватых, но для себя он проблему решил. И очертил еще существовавший в то время консенсус: «У меня есть личный опыт: я уже видел однажды акцию, направленную на уничтожение евреев. Многие мои друзья тогда погибли. Для меня непереносима мысль, что евреи еще раз подвергнутся геноциду. […] Я могу лишь выразить этому маленькому народу свою полную солидарность в его борьбе за существование»[327]. В том же духе высказалась в журнале konkret Ульрика Майнхоф, поклявшись в «безоговорочной» поддержке Израиля со стороны европейских левых, «которые никогда не забудут, как преследовали их еврейских сограждан». Именно левые должны потребовать от арабов «отказаться от борьбы против Израиля и выразить готовность к сосуществованию с ним». Майнхоф призывала своих единомышленников не осмыслять «израильскую проблему в категориях “друзья-враги”» и так же, как в отношении Польши, сделать все для примирения с Израилем[328].
В ближайшие недели и месяцы эта общая убежденность левых растаяла буквально на глазах. В начале июля 1967 года франкфуртский ССНС провел двухдневный семинар на тему «Израиль». Судя по принятой резолюции, участники еще различали «свои чувства к Израилю» и «рациональный анализ позиции израильского государства». Тем не менее авторы этого текста уже оскорбительным образом извращали понятие «филосемитизм» и, при деятельном участии Вольфганга Абендрота, сделали шаг к признанию Египта «в целом прогрессивной республиканской военной диктатурой»[329].
1967 год не успел кончиться, как теоретики из революционного ССНС без колебаний заявили, будто Израиль обязан своим существованием «американскому империализму и еврейским капиталистам». Шестидневная война в июне 1967 года «развеяла последние сомнения» в «реакционном характере» ведущих израильских политиков. А значит, признавая за «евреями, живущими в Палестине» их «право на существование», можно было отказывать в признании «сионистскому государственному образованию». Что же касается политики преследования и истребления евреев во времена Гитлера, то стратеги из ССНС в том же 1967-м припомнили, что вовсе не немцы, а «фашисты изгнали их из Европы, к тому же многие западные страны отказали им в убежище» и затем «вытеснили» в Палестину[330]. Во время летнего семестра 1968 года франкфуртский литературовед Мартин Штерн обнаружил, что его считают «“узколобым специалистом” и систематически оскорбляют […] как гражданина Швейцарии и человека с еврейской фамилией». Студенты сорвали его семинар по поэзии экспрессионизма, объяснив свои действия тем, что Штерн практикует «метафизическое шулерство» и «ни черта не смыслит в социальной реальности»[331].
9 ноября 1969 года в берлинском Еврейском общинном доме была обнаружена мощная зажигательная бомба с часовым механизмом. Она не сработала из-за отказа проводного соединения между будильником, батарейкой и взрывателем. Будильник был установлен на время начала церемонии, посвященной памяти жертв еврейского погрома 1938 года[332]. Адскую машину нашла на следующее утро уборщица. Долгое время оставалось неясным, кто задумал покушение. Спустя 35 лет Вольфганг Краусхаар дал разъяснения по этому поводу[333]. Он просмотрел материалы следственных органов, «левые» листовки тех времен и соответствующие документы Министерства государственной безопасности
