Екатерины II, которые сохранились в их первоначальном стиле, только немного освежены, а император – комнаты под ними, в нижнем этаже, с выходом непосредственно в сад. <..> Император и императрица очень любят это местопребывание. <..> Их величества чувствуют себя здесь хорошо, они не связаны этикетом, стеснениями городской жизни, и душа их расправляется на свободе. Не могу того же сказать о себе. <..> Провожу дни в гроте Калипсо совершенно одна и очень добродетельно, но в очень дурном настроении духа и должна сознаться, что нахожу в этом мало прелести. Уединение в настоящем смысле слова, уединение в деревне, среди природы, ласкающей и нежащей, может возвысить душу, заставить ее раскрыться, умиротворить, успокоить ее, дать ей насладиться прелестью самоуглубления. Но одиночество во дворце, среди толпы и среди придворных интересов, одиночество несчастной фрейлины, которая проводит двенадцать часов в стенах своей комнаты или же одиноко шагает по правильным и усыпанным песком аллеям, для того чтобы на час появиться за императорским чайным столом с любезной улыбкой, остроумною шуткой, не проявляя ничем ту смертную скуку, которая тяготеет над ней целый день, – такого рода одиночество имеет на нравственное состояние очень вредное влияние. <..>
19 мая
Мое сердце еще очень плохо дрессировано в смысле официальной чувствительности и не умеет еще отвечать созвучием всем августейшим радостям и горестям. Ремесло придворных вовсе не так легко, как это думают, и чтобы его хорошо выполнять, нужен талант, которым не все обладают. Нужно уметь найти исходную точку опоры, чтобы с охотой добровольно и с достоинством играть роль друга и холопа, чтобы легко и весело переходить из гостиной в лакейскую, всегда быть готовым выслушивать самые интимные поверенности владыки и носить за ним его пальто и галоши. <..> Государи вообще любят быть объектами любви, любят поклонение, с чрезмерной наивностью верят в тот культ, который они внушают. Поэтому их доверие легче приобрести лестью, притворной привязанностью, чем привязанностью подлинной, которая, исходя из искреннего чувства, отличается присущими этому чувству требовательностью и чувствительностью к невниманию. Искреннее чувство легко может показаться им неудобным; оно внушает им недоверие, тогда как чувства неискренние и официальные легко идут на всякого рода уступки и снисхождения. Вот размышления, к которым приводит меня окружающий мир, и я, кажется, никогда не сумею применить к нему свое нравственное существо. Мною часто бывают недовольны за мое дурное настроение, но если бы знали, сколько я под этим испытываю страданий и внутренней борьбы: все мое существо испытывает отвращение к среде, в которой я принуждена жить, и возмущается против нее.
Английские суда опять появились перед Кронштадтом. Государь ездил туда. Великий князь Константин ожидает десанта…
2 июня. Царское
Государь объявил сегодня с явным удовлетворением, что английский флот отошел от Кронштадта. Из Севастополя приходят дурные вести9. <..>
Я только что прочла статью Погодина о восточном вопросе10. Вот человек, у которого есть определенный политический идеал и вера в этот идеал. Как жаль, что он не может передать его тем, кто стоит у нас во главе государственных дел.
5 июня. Петергоф
Двор сегодня переехал в Петергоф. Это место мне исключительно антипатично. Здесь играют в буржуазную и деревенскую жизнь. Император, императрица и другие члены семьи живут в различных фермах, коттеджах, шале, во всякого рода павильонах, разбросанных в парке Александрии, где все эти великие мира предаются иллюзии жить, как простые смертные. <..> Толчея взад и вперед ни на минуту не прекращается ни днем ни ночью, непрерывно мелькает бесконечный калейдоскоп фельдъегерей в телегах, «ездовых» верхом, служебных фургонов, адъютантов в пролетках, придворных в колясках, публики, катающейся в кабриолетах и шарабанах, во весь опор мчащихся взад и вперед, поднимающих облака пыли, которая врывается через все окна и вихрем крутится в сквозняках, беспрерывно дующих сквозь эти прямоугольные сквозные постройки, с их бесчисленным количеством окон и дверей. В такой малокомфортабельной обстановке мы проводим свои дни в постоянном стоянии начеку.
7 июня
Императрица сказала мне, что из Севастополя по телеграфу получены очень дурные известия. С 5-го бомбардировка возобновилась с удвоенной яростью. Было также маленькое дело при устье Нарвы, где мы понесли потерю людьми. У императрицы ужасно удрученный вид, она говорит, что часто государя будят по три-четыре раза в течение ночи, чтобы передать ему депеши, которые всегда приносят дурные известия. Вошел государь, вид у него озабоченный и взгляд грустный. Куда исчезло доброе и улыбающееся выражение его лица, которое мы видели не дальше как два года тому назад, когда он был цесаревичем и никто не нарушал счастья его семейной жизни…
11 июня
Вчера, 10 июня, император, обе императрицы, великие княгини Мария Николаевна и Елена Павловна, великий князь Константин с женой, герцогиня Мекленбургская (сестра вдовствующей императрицы), дети царской семьи и все лица свиты совершили по морю поездку в Кронштадт, чтобы видеть английский флот, стоящий на якоре вблизи порта. День был чудесный, и воды залива отражали на своей ровной поверхности безоблачное небо. Императорская яхта прошла сквозь ряд канонерских лодок, совершенно новых. Русский флот не имел еще ни одной в прошлом году, теперь он имеет их 60, благодаря заботам великого князя Константина, который, говорят, пожертвовал значительную часть своего состояния на постройку их. Я смотрела на него вчера, когда он ходил, сосредоточенный, по палубе, с выражением жестким и малосимпатичным, но очень умным. Он невольно внушает интерес, но вместе с тем в нем есть что-то отталкивающее. <..>
Во время этой поездки я была с m<ademoise>lle Раден, фрейлиной великой княгини Елены Павловны, которой я восхищаюсь не меньше, чем люблю ее. <..> Великая княгиня Елена Павловна имеет избранный салон; там бывает много выдающихся по уму людей, и m<ademoise>lle Раден имеет возможность вырабатывать свои мысли и суждения по многим вопросам, которые при большом дворе не обсуждаются, которых там даже не касаются. Вчера беседа с ней меня очень опечалила. M<ademoise>lle Раден более, чем я, находится в соприкосновении с тем, что называется общественным мнением. Она мне сказала то, что, впрочем, я слышу с разных сторон: что в обществе недовольны ходом дел при новом царствовании; находят, что власть действует недостаточно энергично в интересах общественных, и особенно в интересах защитников Севастополя. При вступлении на престол императора ожидали немедленно отставки Долгорукова и Клейнмихеля, неспособность которых в Военном министерстве проявилась в таких плачевных для России результатах. Удивляются тому, что государь считает нужным так щадить людей, которые принесли столько зла России и вина которых была ему хорошо известна еще в то время, когда он был
