читателей. В тенденции статьи можно не сомневаться.
Присланная генералом статья также содержала неудобный для публикации материал («…в очень резкой форме нападает на „соглашателей“ в Париже и на патриаршую церковь в России и, кроме того, цитирует свой манифест к добровольцам»), и несогласный на ее сокращение Деникин так и не был напечатан в журнале.
Достаточно быстро журнал приобретает значительный статус в эмигрантском сообществе, поэтому количество полученного материала начинает превышать вместимость одного номера (первые 11 номеров – 400 страниц, затем – 300). Редакции приходится расставлять приоритеты и лавировать между амбициями авторов. Вынесенная в заголовок книги фраза Карповича про «священное право редакции» отражает этот нерв выстраивания продуктивных для каждой из сторон рабочих отношений. Самое живое проявление эта стратегия находит в обсуждениях наиболее эмоциональных и восприимчивых, но при этом и авторитетных авторов «Нового журнала».
В отношении острополемичного М. Вишняка Алданов замечал:
Я не обижаюсь на Марка Вениаминовича, зная двадцать пять лет, что он иначе чувствовать не может; он о том, что его рецензия отложена, пишет приблизительно так, как если бы мы отравили его мать.
Долгое знакомство Вишняка и Алданова еще по парижским «Современным запискам» приводит к особому тону их бесед. Так, Алданов писал Карповичу:
Если с Вишняком опять будет политический торг об отдельных пассажах, то очень хотелось бы, чтобы Вы его взяли на себя. Почему-то на Вас он обижается всегда гораздо меньше, чем на меня и на Цетлина.
Еще одна напряженная ситуация, связанная с М. Вишняком, – полемика со статьей скончавшегося за два года до этого П. Н. Милюкова. Вопрос, стоявший перед редакцией, – уместность перепечатки из парижских «Последних новостей» статьи «Правда о большевизме» и дискуссии с человеком, который не может дать ответа на полемические выпады. Любопытно, что в письмах, отправленных одновременно («Наши письма скрестились»), редакторы демонстрируют противоположные позиции, не смягченные необходимостью найти компромисс с позицией собеседника. Алданов (при поддержке М. О. Цетлина) подчеркивает нежелательность подобной публикации:
Мы до сих пор никогда ничего не перепечатывали;
Из уважения к памяти Павла Николаевича <Милюкова> мы не могли бы цензурировать его статью <…>;
…совершенно неудобно вступать в полемику со скончавшимся человеком.
Аргументы Карповича также достаточно весомы:
…если мы не напечатаем статьи П.<авла> Н.<иколаевича>, нас могут обвинить в том, что мы замалчиваем и скрываем факт ее появления, потому что он в ней критикует статью, появившуюся в нашем журнале;
…мы не можем отказать М. В. <Вишняку> в его просьбе. Статья направлена прямо против него, и мы должны дать ему возможность высказаться;
Вы помните, что на собрании сотрудников мечтали о «скандале». Вот и накликали – если не «скандал», то «сенсацию».
Конфликт разрешается из‑за того, что Вишняк собирается продолжить дискуссию на страницах газеты «Новое русское слово», имевшей значительно больший тираж. Приведем и финальный штрих в этой истории, обнаруживающийся в письме Алданова:
Очередная обида Вишняка: я знал два года, что Милюков написал о нем эту статью, и не говорил ему, – это поступок «недружественный»!!! Я действительно знал это два года, но, очевидно, дружественным поступком было бы, если бы я сообщил ему все, что П.<авел> Ник.<олаевич> о нем писал и говорил.
Подобный «менеджмент обид» прослеживается и в общении редакции «Нового журнала» с А. Ф. Керенским. Обсуждая предложение Вишняка написать статью «Великий соблазн», Алданов отмечает восприимчивость всех связанных со статьей лиц:
Вчера я был у Мих. Ос., и мы долго обсуждали предложение Вишняка. Каюсь, я от него не в восторге, а Мих. Ос. еще значительно меньше рад ему. Разумеется, не хотим обижать Марка Вениаминовича.
И далее:
Но ведь дело сведется к полемике, – мы М. В-ча знаем;
Еще гораздо хуже, если это будет полемика против Керенского (т.<о> е.<сть> внутренняя полемика в журнале), тем более что Ал. Фед. чрезвычайно обидчив и чувствителен к полемике. Потерять его и взамен этого получить четвертую статью Вишняка было бы для «Н. Журнала» весьма невыгодным делом.
Карпович относился к перспективам возможных конфликтов значительно более расслабленно:
С благодарностью возвращаю Вам письмо Вишняка. Будет отлично, если А. Ф. <Керенский> даст нам и статью, и воспоминания. Единственное, что меня смущает насчет его статьи, это то, что он может не удержаться от соблазна внутрижурнальной полемики. Я по существу не так решительно против нее настроен, как Вы.
На основании этой и ряда других ситуаций хочется сделать вывод о разнице в восприятии журнала редакторами: если для Алданова это в большей степени рупор для определенных политических высказываний, то Карпович более склонен видеть в нем площадку для политических дискуссий.
Эта логика наблюдается и при обсуждении еще одного текста Керенского. Алданов относится к статье в достаточной степени прохладно:
Недоговорена и проникающая, к несчастью, А. Ф-ча ненависть к демократической Европе. Конечно, слава Богу, что все это недоговорено: иначе мы не могли бы поместить статью. Но из‑за этого она производит довольно странное впечатление. Со всем тем, ничего, кроме одной фразы, неприемлемого в статье нет, по-моему? В практическом отношении она нам будет полезна, – хоть с этим я не очень считался бы.
Карпович традиционно более решителен в принятии статьи в редакционный портфель:
…прочел статью А. Ф. – Поместить мы ее, конечно, должны. Во-первых, потому что это статья А. Ф. – Во-вторых, потому что она выражает точку зрения, противоположную той, что до сих пор преобладала на страницах Н. Ж. – audiatur et altera pars![1] В-третьих, потому что она хорошо и с воодушевлением написана.
Керенский был одной из ключевых фигур русской эмиграции, поэтому редакторы «Нового журнала», несмотря на некоторые разногласия с бывшим главой российского Временного правительства, были вынуждены внимательно относиться к сотрудничеству с ним:
…«Встреча с ген.<ералом> Алексеевым» <Г. Я. Аронсона> очень интересна, но мы ее печатать не можем ввиду крайней чувствительности А. Ф. ко всяким писаниям на эту тему (а тут еще есть вещи для него неприятные). Я как-то забыл написать Вам, что даже безобидное, как мне показалось, упоминание о деле Корнилова в некрологе Юренева, написанном В. А. Оболенским, вызвало со стороны А. Ф. очень болезненную реакцию.
Еще одним «нотаблем» русской эмиграции, чьи потенциальные и действительные обиды определяли векторы движения журнала, становится Б. И. Николаевский. Оппонент и бывший приятель Керенского, он не уступал ему по принципиальности и остроте текстов. Впрочем, он был и очень увлеченным автором и нередко превышал выделенный на статью объем. Карпович возмущался:
В дальнейшем, однако, как я писал М. О., нам надо охранить свое редакционное право не помещать статей длиннее известного числа страниц (я стоял бы на 25 как за максимум). Это ведь элементарное право редакции, которая иначе не может «балансировать» номер. И вообще это совершенно неправильно, что мы в этом отношении зависели от воли сотрудников, как бы ценны они ни были. Если это сделать общим правилом (и объявить о нем), у Б. И. не будет оснований обижаться.
Впрочем, дипломатический талант Николаевского позволял ему получать необходимые результаты. Карпович сообщал Алданову:
В тот же вечер в Вермонте я виделся с Б. И. и в результате своего разговора с ним послал вчера (в воскресенье) special delivery[1] Михаилу Осиповичу, в к<ото>ром писал, что готов «капитулировать» перед Б. И., т.<о> е.<сть> высказался за напечатание его статьи целиком. Для меня решающим явились три момента: 1) острота чувств Б. И. по этому поводу – идти на конфликт с ним я не хотел бы; 2) то обстоятельство,
