«безумие стихий». Для либерализма этот взгляд естественен и неизбежен как раз постольку, поскольку для него ясен объективный смысл революционной борьбы после 17 октября. Ибо как раз ясное понимание характера этой борьбы и заставляло либерализм ждать того, чтобы народная борьба не выходила за рамки добытого результата – манифеста.
Но когда марксист приходит к той же характеристике послеоктябрьских выступлений пролетариата, то для этого может быть только два основания: или то, что этот «марксист» смешал бессознательно точки зрения революционного пролетариата с точкой зрения либерализма, или же то, что он не понял характера послеоктябрьских событий. Д. Кольцов может выбирать.
Для российской революции 17 октября есть тот момент, когда она уперлась в задачу борьбы за власть. Если до манифеста объективные рамки, в которых двигался революционный процесс, определялись давлением на старую власть, то продолжение борьбы после манифеста означало переход к завоеванию власти. Из понимания этого выросло различное отношение либерализма к дооктябрьской и октябрьско-декабрьской эпохам. Из непонимания этого обстоятельства выросла «критика» Д. Кольцова.
Уже в преддверии октябрьско-декабрьской эпохи Д. Кольцов начинает «критику» пролетарской борьбы, поскольку эта борьба переходила в борьбу революции за власть.
«Обнаруживалось, – пишет он на стр. 226, – ставшее впоследствии роковым, стремление этой (рабочей) армии обходить встречающиеся на пути неприятельские позиции, а не укреплять их за собой. Даже наиболее передовым отрядом этой армии была гораздо более по душе эта, имеющая чрезвычайно радикальную внешность тактика, чем другая, стремящаяся предварительно использовать в своих интересах всякую неприятельскую позицию в целях укрепления своих собственных рядов». Некоторое оправдание для пролетариата Д. Кольцов находит в том, что «без привычки к организованной жизни он (пролетариат) не знал бы, что ему делать с завоеванными позициями, какие части их можно ассимилировать и какие надо отбросить»… (выделено всюду нами. – Л. К.).
О чем речь? – может спросить изумленный читатель. Разве то широкое, митинговое и забастовочное движение, слившее воедино экономические требования рабочих и их протест против бюрократического метода их разрешения, которым петербургский пролетариат ответил на комиссию Шидловского, было обходом неприятельской позиции? Разве еще более грандиозное сентябрьско-октябрьское движение, сметшее булыгинскую Думу, было обходом неприятельской позиции? И, наконец, в самом бойкоте 1-й Думы, на сторону которого, по словам того же Д. Кольцова, стали «наиболее активные, наиболее сознательные элементы» рабочего класса (стр. 265), была ли тенденция «обойти препятствие»?
Конечно, пролетариат не только не может, но и должен работать над «укреплением собственных рядов» и тогда, когда эта работа по необходимости ограничена рамками, предписанными неприятелем. Но противопоставлять этот метод «укрепления своих рядов» тому методу непосредственного нападения на неприятельские позиции, который характеризует весь 1905 г. и высшее оправдание которого в том, что он пробудил и поставил на боевую позицию миллионы пролетариев, можно только окончательно погрязнув в легализме.
О чем действительно не было речи в 1905 г., – это о той тактике «ассимилирования», которую (быть может, бессознательно?) Д. Кольцов противопоставляет тактике решительной борьбы.
«Ассимилирование» в политике не может быть не чем иным, как взаимоприспособлением.
Взаимоприспособление монархии Романовых и потребностей буржуазии было руководящей идеей либерализма за весь период его политического существования, идеей, противопоставленной решительной борьбе за власть. А теперь наш «историк» становится на ту же точку зрения, проповедуя пролетариату задним числом – для 1905 г. – тактику «ассимилирования» неприятельских позиций и называя тактику прямой борьбы «роковой» и продиктованной «социальной ограниченностью» русского рабочего класса.
И разве не дополняют друг друга в своей ограниченности тактика, игнорирующая для 1909 г. работу в так наз. «легальных возможностях», и тактика, рекомендующая «ассимилирование» для 1905 г.?
Для «историка», объясняющего нетерпимость революционной тактики российского пролетариата наличностью в его среде сильных «мещанских и крестьянских элементов, внешний радикализм которых соответствует их социальной ограниченности» (стр. 226), для подобного историка смысл деятельности Советов Рабочих Депутатов должен остаться, конечно, тайной за семью печатями. Тот, кто вздумал бы по «очерку» Д. Кольцова составить себе представление о деятельности этих организаций, должен был бы прийти к заключению, что их господство было господством легкомыслия, опрометчивости, революционной фразы, детских иллюзий и преступного отношения к тем задачам, ради которых они вызваны были к жизни. И мы не станем оспаривать естественности такого представления для наблюдателя, для которого борьба революции за власть теряет всякий смысл с того момента, как от этой борьбы отказывается буржуазный либерализм.
Но Советы Рабочих Депутатов и весь октябрьско-декабрьский период для пролетарской борьбы не принесли ничего принципиально нового: этот период лишь синтезировал, резче очертил и поднял на высшую ступень те тенденции и формы, которые зародились еще до 17 октября. Но то, что до 17 октября покрывалось «общенациональным» характером борьбы, что «прощалось» пролетариату, как необходимому орудию буржуазной революции, встретило решительный отпор, когда развитие его борьбы показало, что пролетариат не имеет возможности остановиться и пытается превратить самое революцию в орудие своих классовых интересов.
Но именно это последнее, это стремление пролетариата из илота – раба буржуазной революции стать ее вождем, и возбуждает больше всего негодование у нашего «историка».
Окарикатуривая всю деятельность Совета Рабочих Депутатов, он одинаково клеймит и ноябрьскую забастовку, и борьбу за 8-часовой рабочий день, и надежды на армию, которые, видите ли, с точки зрения этого «реалиста», были величиной «невесомой»… как раз в то время, о котором сосед Д. Кольцова по сборнику, Е. Маевский, пишет: «Ноябрьский протест рабочего Петербурга упал на чрезвычайно благодарную почву». Именно в ноябре и, надо полагать, в значительной степени благодаря этому протесту, движение в воински х частях приняло широкие размеры. Этот момент – приблизительно середина ноября, – быть может, был самым опасным моментом для старой власти за все время русской революции (стр. 126).
Что же касается специально декабря, то для его характеристики почтенный историк не нашел других слов, как следующие:
«В так называемых вооруженных восстаниях участвовали почти исключительно дружинники, т. е. члены боевых организаций, созданных во время погромов в целях самообороны. Это было своего рода заместительство в восстании, которое, как всякое заместительство, могло создать только иллюзии относительно действительного настроения масс. Когда период восстаний прошел, то эти «боевые дружины» остались как чужеядный нарост, с которым рабочему движению кое-где приходится бороться и по сие время» (стр. 248).
Так называемые восстания… заместительство… чужеядный нарост… боевые дружины (в иронических значках), с которыми приходится бороться, – такова эта оценка высшего пункта народной и пролетарской борьбы, данная на страницах – увы! – социал-демократического издания. Мы не вправе, конечно, требовать от Д. Кольцова исторического понимания, но можно, казалось бы, надеяться хоть на каплю политического чутья…
Отсутствие того и другого Д. Кольцов покрывает крохотной теоретикой, которую зато не
