Мой собеседник вздрогнул. Пристально, пристально вгляделся в ряды и быстро поднявшись, пошел, кивнув мне:
– Пойду на мост, нет ли моего?
Ушёл. А мне стало грустно. От дум старика собеседника. И жалко его. Чуть что не шесть десятков годков человек мается на земле. Всего себя отдал делу борьбы с фашизмом, а у него великое и трудное горе: потерял связь с единственным любимым сыном. Затерялся он где-то в людском море, скрылся с глаз за поворотом истории, и никто пока не может сказать, ни где он, ни что с ним?
Я вижу теперь на мосту фигуру друга, проглядывающего ряды солдат. И я слышу трели соловья, и посвист скворчихи, и щебетанье щегла, и музыку родника, и вижу, как глядят на меня небесно-голубые подснежники…
Иногда вот так, гуляючи, выйду иной раз в поле. Сяду на пригорке в сторонке от дороги и гляжу. А дорога лентой причудливой вьется: то на пригорок взбежит и пропадет невесть где за пригорком, то завернет в рожь и там пропадет, то вижу, как она разбежится надвое, натрое, а по которой из них сына мне ждать – надписи не сделано и по которой он придет, кто сказать может? И сожмется в комочек сердце и больно его станет и жалко самого себя…
…И запел мой башкир Аксанов[108]
21–23 марта 1942 г. я ездил на пяти машинах из Андреаполя в Кувшиново, в санитарный склад Калининского фронта за медицинским имуществом. По одной версии, до Кувшиново 184 км, и эта цифра подтверждается авторитетно. По другой 150–160. Погода теплая, весенняя, пьянящая. Днем светит солнышко. Ночью в небе горят бриллиантовые звездочки. Снег заметно сдает под лучами солнца. Дорога темнее, но до звона ручейков еще далеко. Однако после пережитых ужасов Андреаполя в дороге захватывает лирическое настроение.
Хорошо сидеть кабине машины, когда ритмично и монотонно гудит мастерски отрегулированный мотор. Хорошо смотреть вдаль до горизонта. Хорошо смотреть по сторонам на окружающую природу, на деревеньки, которые мелькают по пути одна за другой, на избы с дымком из трубы по утрам, на людей, очищающих сейчас дорогу.
Я веду мысленно беседу с природой. Задаю ей вопросы, получаю ответы. Но вот в ветровое стекло кабины мелькнуло лицо девушки, занятой сколкой льда топором. Я наношу на своё мысленное полотно лицо этой девушки, её простодушную милую улыбку русской женщины, её белые частые жемчужные зубы, её волнующий душу ласковый взгляд, в котором и радость, и улыбка, и пожелание счастливого пути, и желание сесть со мной рядом в кабину и мчаться, мчаться вперед и вперед. В какие-то новые места, искать новое счастье, – землю благодатную, где все живут за всяко просто и друг дружке помогают…
Такое лицо, озаренное такой улыбкой, может быть только у русской девушки, у русской женщины. Разве может так улыбаться мадам Бовари Флобера?
Эта самка, пустая душа, без мечты, без душевных бурь и непогод?!
Нет, такая улыбка может быть только у Анны Карениной, у Катюши Масловой, с их великой женской материнской душой.
И вот у этой промелькнувшей девушки, так простенько одетой, обутой в лапоточки – это ничто, временное, ничто в сравнении с тем, что дает человеку моральное равновесие, любовь, радость бытия, вызывает песнь сердца… Акафисты и псалмы, песни песней и симфонии хочется писать этой девушке, её улыбке, её глазам, её радостному бытию на земле.
Мелькают лица и пожилых женщин и старух. Многострадальные морщинистые лица, усталые, но живые глаза, усталая, но добрая улыбка. Стоят они с лопатами в руках и смотрят вопросительно, и всё ждут, и всё верят, что всё переменится и установится настоящая жизнь, что после военных бурь и непогод выглянет ласковое солнышко, и смотрят и спрашивают глазами: «Не ты ли вестник этой новой счастливой жизни? Не ты ли посланник рая?
Какая же тут может быть даже речь о мадам Бовари?
Пошли тебе Бог, великая русская женщина, и счастье, и доли!
Что касается меня, то я сейчас до боли остро чувствую и признаю свою вину перед женщиной. Даю себе слово впредь быть верным другом – товарищем, помощником женщины, и эта мысль, это сознание вливает в меня новую радость бытия и возможность счастья на земле.
Мы быстро двигаемся вперед. Нас в кабине двое: я и водитель башкир Аксанов. Аксанов на редкость замкнут, молчалив и неразговорчив. Он очень плохо говорит по-русски. За всю дорогу перекинулись, быть может, десятком слов. Молчит Аксанов. Молчу и я, весь в думах и мечтах о том времени, когда разгромим фашизм.
На своём веку я много видел и лесов, и парков. Леса – тайгу Прибайкалья, Уссурийского края, далекой Якутии, парки наших сухих и влажных субтропиков, леса Подмосковья, Финляндии, прославленный Павловский парк – много видел лесов. Но вот этот сосновый лес, что у нас на пути, очаровал меня, вызвал восторженное настроение.
Леса-тайга Прибайкалья, тайга Красноярского края мрачны, суровы, хотя и величественны. В них «глухо». Они не захламлены. Стоят чинно, в почтительном расстоянии одна от другой сосенки с кудрявыми верхушками, с бронзово-оранжевой яркой окраски корой, чистенькие, снизу, до самой пышной кроны, точно бы их кто принарядил. Девственно величественная красота соснового леса. Как же чарующе хороши эти зелёнокудрые сосны! Но он разнообразен в своем пышном великолепии, этот сосновый лес.
Вон налево вскинулась ввысь из 200–300 деревьев отграничная рощица. Они образуют как бы одну большую шапку приятной на вид зелени. И стоит эта сосновая рощица стройно, точно взвод на часах. И легко, и хорошо в таком сосново лесу, в знойный день вдыхать аромат озона, хорошо в нем аукаться, хорошо в нем с подружкой любимой в обнимочку ходить…
А то вот большая, с неровным рельефом полянка, в несколько гектаров. Это, должно быть, вырубка. Но сейчас по всей полянке разбежались молодые сосенки 5–10-летнего возраста. Разбежались, рассыпались, часовыми дозорными стали и застыли в одной позе на склонах холма. И кажется, вот-вот начнется какая-то большая игра у лесного царя. И тогда сосенки очнутся и начнут хороводы водить.
И еще полоса соснового леса, шириной километров 6–8. Этот лес встретился нам на полпути из Осташкова в Андреаполь. Но тут уже и не лес, а точно бы какой царский пышный сосновый парк. Дорога здесь вьется змеей по лесу, причудливо, как в лучшем пейзажном парке, и придает путешествию особую прелесть и наслаждение. Поворот вправо, влево, прямо, еще раз вправо, влево… Чудесная парковая тропа, с полянками-коврами, расшитыми узорами сплошных зарослей сирене-розового вереска по сторонам.
От Кувшинова до Осташкова дорога почти
