за ту грань, где его трудно отличить от полного разрыва с прошлым.
Ведь обе открытые В. Черновым «сущности»: то, что масса населения была лишь пассивным свидетелем с рабьей психологией (кто палку взял, тот и капрал), и то, что в хозяев положения превращались ничтожные кучки, – ведь обе эти «сущности» отдают чистейшим ароматом «веховской» философии истории.
Если был в русской истории момент, когда масса населения вышла из состояния «пассивного свидетеля» палочных упражнений каких бы то ни было капралов (палка-то ведь все время оставалась в руках «капралов»… старых), если был момент, когда кажущиеся (веховцам кажущиеся) «ничтожными» «кучки энергичных элементов» на деле, на опыте оказались выражающими могучие, миллионные силы, то этот момент приходится на движение 1905 —1906 гг.
Все это факт настолько неоспоримый, что его принуждены констатировать, хотя бы и против желания, даже некоторые из веховцев (напр., г. Струве). Его в иные минуты не станет оспаривать и В. Чернов. Почему же ему под перо подвернулись утверждения прямо противоположные ? Мы к этому еще вернемся, а покуда попробуем проследить за его дальнейшими выводами.
Прежде всего это те выводы, что нужно покончить с «иллюзиями» той эпохи. Иллюзии!.. «Иллюзиям» 1905 —1906 гг. досталось со стороны отвернувшихся от демократии критиков той эпохи столько, что поневоле удивишься, зачем было В. Чернову присоединить и свой голос к этому в достаточной мере опротивевшему хору.
Как «поумневший» муж совета, снисходительно отчитывает этот вождь партии, постоянно щеголявший своей особой «левизной», «кучки энергичных элементов», организованных в «левые партии» за «иллюзионистскую» веру в свои силы, за «мысль, что за ними стоит чуть ли не вся страна», за введение в свои расчеты «мнимых величин» (напр., «сел и деревень»), за веру, наконец, в то, что Россия действительно переживает революцию. На самом же деле, в действительности, было только: «потеря правительством веры в себя и мираж огромной силы направленного против него движения».
В. Чернов призывает задним числом к умеренности и аккуратности:
«Давно пора, – пишет он, – взглянуть на ту эпоху трезвыми глазами, не выставлять к ней неосуществимых требований и не судить ее с точки зрения зародившихся в ее буре иллюзий».
Призыв к «трезвости» плохо прикрывает доподлинный смысл сейчас приведенных слов. Ведь эти слова не более как попытка самооправдания перед веховской критикой. Не судите-де нас строго. Мы сами отказываемся судить о той эпохе с точки зрения «зародившихся в ее буре иллюзий». Ведь что же выходит? Кто питал «иллюзию»? По признанию В. Чернова – «левые». Выходит ведь, что один из вождей партии, сугубо претендовавших на левизну, В. Чернов, обращается к русскому обывателю с просьбой простить ему его «иллюзии», выходит, что В. Чернов отказывается сам судить ту эпоху с своей точки зрения. Это полная капитуляция перед веховской критикой.
Вместо того чтобы поднимать обывателя до своей «тогдашней» точки зрения, он сам капитулирует перед обывательской точкой зрения.
И напрасно. Обывательщины этим запоздалым отказом от «иллюзий» и показанием не умилостивишь (дорого ведь и обывателю яичко лишь к Христову дню), а себя низведешь лишь до типичного представителя по-революционного Katzenjammer’a[120].
Трезвость – великолепная вещь! Именно «трезвости» требовали от Чернова марксисты, когда нападали на мелкобуржуазную утопию «социализации», когда выступили с решительным протестом против утопий единоличных, хотя бы и героических выступлений. Дело шло о «трезвости» во всем споре марксистов с народниками черновского толка: о «трезвости» в оценке соотношения борьбы крестьянской демократии против крепостничества и борьбы рабочей демократии за новый экономический порядок, о «трезвости» в оценке форм массовой и единоличной борьбы.
Но одно дело «трезвость» марксистов, выступивших против мелкобуржуазного утопизма народничества, другое дело «трезвость» «Вех», выступающих против радикализма требований и борьбы рабочей и крестьянской демократии. А Чернов воспринял «трезвость» именно в духе «трезвого» обывателя.
Чем были те якобы «иллюзии», от которых ныне открещиваются на всех перекрестках бывшие люди?
Это было сознание огромности разбуженных к политической жизни народных сил. Этим сознанием жило все движение. Без этого сознания оно не могло бы принять своих действительных размеров. То, что ныне презрительно клеймится именем «иллюзий» , было на самом деле уверенностью в правильности избранного пробуждающейся массой пути и своеобразным выражением воли к победе. Нельзя вести борьбу, не рассчитывая на победу, не веря в победу. Нельзя побеждать, не наступая. Нельзя наступать, не веря в собственные силы. Только бездарнейшим толстовским Пфулям массовые движения могут казаться простой стратегической, чуть не арифметической задачей, решаемой по методу die erste Kolone marchirt, die zweite Kolone marchirt и т. д. Выкиньте из истории того времени все воззвания, все, что писалось или говорилось. Оставьте из всего соответствующего материала лишь цифры, голую статистику, простой подсчет. Взгляните на цифры стачек, крестьянских и прочих[121] волнений… Не превзошли ли эти цифры массового действия всех расчетов всех самых крайних, самых оптимистически настроенных в эту сторону элементов? Не обгоняло ли движение, покуда оно шло вверх, все расчеты, все надежды? Не воплотило ли оно в жизни больше того, что могла рисовать себе и что на деле рисовала самая легко воспламеняющаяся фантазия?
«Русская жизнь, – пишет В. Чернов, – на момент как будто скакнула необыкновенно далеко, так далеко, что самые решительные программы стали казаться самыми своевременными» .
Вот они, «иллюзии»-то! Слишком далеко скакнули со своими решительными программами! Теперь отрезвевший Чернов знает, что «во благовременьи» были тогда отнюдь не решительные программы.
Так проповедуемый Черновым отказ от «иллюзий тогдашней эпохи» знаменует на деле лишь подчинение либеральным иллюзиям, иллюзиям столь прославленной либеральной «реальной» политики.
Некогда марксисты, недостаточно «левые», на взгляд Чернова, присвоили представляемой последним политике характеристику «авантюризма»[122]. Тогда эта характеристика вызвала бурю негодования. Не имеем ли мы, однако, теперь подтверждение правильности этой характеристики во всей десятилетней истории этой политики, не ее ли подтверждает и разбираемая статья, статья в своем роде «юбилейная», подводящая итог десятилетнему развитию? Этот юбилей застает «народничество» в состоянии полного разложения, одним из симптомов которого только и является данная статья Чернова. Банкротство, явно сказавшееся здесь, не менее, если не более рельефно сказалось и во всех других областях партийной идеологии и практики: рушатся самые основы партийных воззрений в области аграрного вопроса, с оглушительной наглядностью терпит крушение характернейший индивидуалистический элемент партийной практики [123] и т. д. Самой характерной чертой этого всестороннего банкротства служит то, что, эмансипируясь от «социалистически»– (на деле: мещански-) утопических элементов своего мировоззрения, люди одновременно разрывают и с демократией, от социального утопизма перескакивают к либеральной умеренности.
Новоявленная черновская трезвенность не ограничивается тем, что выбрасывает за борт «иллюзии той эпохи». Он пытается
