всяком случае, не играют решающей роли в формировании человека».
«Брак безнравствен, поскольку связанные люди не могут следовать велениям своего рассудка».
«Вещи должны принадлежать тем, в чьих руках они наиболее продуктивны…»
Одновременно анархист Годвин отрицал не только монархический, но и всякий иной правительственный строй, подобно Томасу Пейну обвиняя всякую власть в насилии. Коммунизм, по мнению Годвина, идеальная система, которую может осуществить только высоко развитое умственно и нравственно общество.
Мэри и Годвин принуждены были обвенчаться. Иначе не только ни одна домохозяйка не сдала бы им квартиру, но и самые свободомыслящие друзья отказались бы принимать их в своём доме, ссылаясь на опасный пример для молодежи.
Предрассудки владычествовали в такой мере, что истина прежних отношений с Имлеем, выяснившаяся во время бракосочетания мисс Вулстонкрафт и Годвина, послужила для многих знакомых основанием к полному с ними разрыву. Внебрачный ребёнок «запятнал» навсегда репутацию знаменитой феминистки.
Счастливая, полная высоких духовных радостей, совместная жизнь Мэри и Годвина длилась всего год. 10 сентября 1797 года Мэри умерла от родов.
Судьба двух её дочерей необычна. Младшая, Мэри Годвин, — талантливая писательница — была женой великого поэта Шелли[3]. Франсес Имлей сблизилась с Байроном. Однако связь эта кончилась трагически: когда Байрон охладел к своей любовнице, она утопилась.
Послесловие автора
Мысль писать о женщинах, эпохи французской революции впервые зародилась у меня, когда я очутилась в музее Карнавале в Париже.
В 1545 году улица, на которой находится теперь музей, была так же крива и узка. Мрачный снаружи дом, выстроенный прочно, не изъеден столетиями и по-прежнему величав, невзирая на более чем четырёхсотлетнюю старость. По имени одного из владельцев, Керневенуа, музей сохраняет немного искаженное название — «Карнавале».
Главное в музее — залы Великой французской революции. Сотни мелочей, собранных под стеклом в шкафах и витринах, неразборчиво исписанные листы, портреты, клочки газет воскрешают эпоху, помогают нанизать драгоценные детали великой революции.
Все эти «безделушки» ушедших столетий Анатоль Франс называл «светящейся пылью истории». Это драгоценная «пыль», приближающая нас к ушедшим векам.
Вот то, что осталось в башне, где заточены были Людовик ⅩⅥ и Мария-Антуанетта: кровать королевы, её туалетный стол; под стеклом клочки костюма Людовика ⅩⅦ, умершего десяти лет от роду, — весь этот исторический «хлам» в первый момент кажется ненужным и неинтересным. Там же последний приказ короля, старые литографии в пятнах, изображающие клятву Людовика в верности конституции, побег его в Варенн к австрийцам, арест, план башни, в которой были заключены предатели. Миниатюра — процесс короля — висит недалеко от модели гильотины. Почти незаметен маленький ящик под стеклом. Тщательно, разложены в нём немудрёные тяжёлые ключи Бастилии. Крепость, окружённая рвом, с виду несокрушимая, страшная, как средневековая сказка, пала 14 июля 1789 года. Её падение было первым трофеем революционного Парижа. Так глубока была радость, вызванная разрушением Бастилии, что и много, много лет спустя 14 июля она зажигает сердца французов, и они пляшут на улицах Парижа, торжествуют, как некогда их предки. Там, где когда-то сумеречная Бастилия олицетворяла самодержавие и бесправие, теперь огромная кипучая площадь. Посередине тонкая колонна уходит ввысь. Она кажется колом, вбитым в останки когда-то пугавшего чудовища.
Бастилии уже давно нет, но ключи всё ещё напоминают умерщвляющий мрак каменных нор, где гибли без света и воздуха, часто безыменные, узники, заживо погребённые по прихоти короля.
На одной из стен музея — портреты вождей революции. Толстощёкий Дантон, циничный, весёлый, откормленный, любивший поесть и умевший «пожить». Известно, что, узнав о смертном приговоре, он, издеваясь над собой, над революцией, над смертью, сказал:
— Я пожил, я любил красивых женщин, я хорошо ел и взял от революции всё, что мог, не то что Робеспьер. Теперь я иду отдохнуть, поспать.
Его казнь была началом конца могущества якобинцев, и он не ошибся, когда крикнул своим громоподобным голосом Робеспьеру по дороге на эшафот:
— Ты скоро последуешь за мной.
Через три месяца пала голова Робеспьера.
Неподалеку от Дантона с полотна недоверчиво и раздраженно смотрит Демулен. Мало кто не знал в Париже в 1793 году этого знаменитого трибуна.
В музее стоит чернильница Демулена — она была его орудием борьбы. Газета Демулена — всегда обличительная, язвительная — соперничала с «Другом народа» Марата.
Демулен — друг детства Робеспьера, вместе с ним сражался за республику, голосовал за смерть короля. Подобно Робеспьеру, в начале революции он страдал от нужды, не имея ни постоянной квартиры, ни обеда. Осуждённый с группой дантонистов, он не хотел умирать, и его письма к жене — вопль цепляющегося за жизнь человека.
Ко времени ареста и процесса дантонистов Конвент утвердил декрет, по которому подсудимые в Трибунале могли отвечать лишь «да» или «нет».
В повозке бессменного генерала от гильотины — палача Сансона, имя которого приводило в трепет суеверных парижан, Демулен рыдал и цепенел от предсмертного страха. Дантон развлекал его шутками. Неделей позже взошла на эшафот Люсиль Демулен, красивое лицо которой на портрете в музее кажется живым. Она казнена одновременно с Шометтом, непреклонным обвинителем буржуазии. Прокурор Шометт был любимцем бедняков, которых, привлекали его колкие речи и честная беспощадность.
Среди портретов революционеров одна голова надолго приковывает внимание. Маленькое кошачье лицо, замкнутое и недоверчивое. Светлые глаза смотрят равнодушно, но узкий рот сомкнут упрямо. Пудреные волосы приглажены и подчёркивают желчную окраску лица. Это Робеспьер, Неподкупный, последовательнее всех проводивший диктатуру революционного мещанства и защищавший её с железным упорством. Неподалёку от стены в стеклянном шкафу стоит глиняная миска, кокетливо разрисованная цветами, с выемкой с одной стороны. Это бритвенная чашка Робеспьера.
Семья квартирохозяев — плотника Дюпле — сохранила миску, что было нелёгкой задачей после 9 термидора. Как известно, Дюпле были трогательно и искренне преданы Робеспьеру, и после его казни дом их разгромили, арестовав плотника, его жену, детей. Миска попала к другу Робеспьера Дидье, потомки которого передали её музею.
С бритвенным тазиком Робеспьера в коллекциях революционных реликвий соперничает ванна Марата. Это та самая калошеобразная ванна, в которой был зарезан Марат. Страдая чесоткой[4] и другими недугами, нажитыми в годы гонений и подполья, Марат проводил дни в тёплой серной воде,
Это успокаивало его страдания. Марат в это время был наиболее известным человеком в Париже. Конвент и Робеспьер боялись его возрастающего влияния на граждан. Преданность революции доходила у Марата до фанатизма. Газета «Друг народа», которую он издавал, приводила в трепет преступников и изменников революции. «Друг народа» требовал расправы с попами и аристократией. Марат
