поцелуи, — послышался звук чьего-то воздушного поцелуя, — и Анастасия хочет, чтобы вы знали, что девушка, которая едет в Америку, — не она. Ты должен сказать об этом тете Ксении.
Голос замер, и трубочка упала на пол.
Через три дня я услышал, что в Нью-Йорк прибыла девушка, выдававшая себя за великую княжну Анастасию. Моя племянница Ксения, недовольная тем, что я затянул дело, велела привезти ее и пригласила к себе домой на Лонг-Айленд, не сообщив об этом мне.
Я очень хотел встретиться с ней, так как я был одним из последних членов семьи, кто видел Анастасию во время моего визита в Россию в 1916 году, и был уверен, что мне не составит труда узнать ее. Однако меня никогда не подпускали к протеже Ксении, поэтому я не чувствую себя вправе высказывать мнение. Она провела несколько месяцев у моей племянницы, которая безоговорочно поверила ее рассказу и проявила к ней величайшую доброту. Затем ее обращение с Великой княгиней Ксенией, сестрой покойного царя, привело к ссоре с Уильямом Лидсом, который выгнал ее из дома.
* * *
Во время того же визита в США у меня был еще один довольно любопытный спиритический опыт.
За несколько лет до этого в Риме я познакомился с Джоном Хейсом Хаммондом-младшим[266], известным ученым и музыкантом. Зная, что я люблю музыку, он пригласил меня в свое поместье Глостер в Массачусетсе, чтобы я мог услышать чудесный орган, который он изобрел[267]. Поскольку орган был слишком большим, чтобы поместиться в старом доме, для него построили еще один, но, поскольку он еще не был достроен, мы остановились в старом семейном поместье.
Когда я ехал туда золотым осенним днем, то подумал, что Глостер — одно из самых красивых мест в Америке. Дом стоял посреди соснового леса, спускавшегося к морю, сады были полны георгинов и хризантем.
Над старым готическим домом, принадлежавшим нескольким поколениям Хаммондов, доминировал новый, размером почти с русский дворец и казавшийся смесью всех известных архитектурных стилей от Средневековья до восемнадцатого века. Ров с перекинутым подъемным мостом и решеткой вел к большому двору, окруженному фасадами старых нормандских поместий, привезенных из Франции. Создавалась иллюзия, будто находишься на деревенской площади. Чтобы дополнить эту иллюзию, в одном конце двора было нечто похожее на вход в церковь с двойными дверями, ведущими в обширный, тускло освещенный зал, в котором стоял орган.
Нельзя было подобрать лучшее место для музыки. Умиротворяющая деревенская атмосфера двора, соборная тишина и строгость зала, величественные звуки органа производили незабываемое впечатление.
Мы прошли небольшое расстояние к старому дому с Борисом, собакой Хаммонда, великолепной борзой, которая бежала рысью перед нами.
После ужина мы сидели и разговаривали в гостиной. Слуги уже легли спать, и было так тихо, как может быть только в доме, расположенном в глухом лесу. Внезапно Хаммонд сказал:
— Вы знаете, так странно, но это место должно быть населено привидениями.
Конечно, я сразу же начал его расспрашивать. Он рассказал мне, что беспорядки начались только в последние год или два, и невозможно было как-либо объяснить их, поскольку у дома не было темной истории, и в нем всегда жили люди, которые вели безупречную жизнь и умерли своей смертью. И все-таки в пустых комнатах слышались шаги, сами по себе дергались дверные ручки, изредка слышался смех или вздох, шелест шелкового женского платья. Когда он играл на органе, то иногда чувствовал, словно на его плечи ложатся невидимые руки.
Странно было то, что Борис, в отличие от большинства собак, боящихся любых потусторонних явлений, похоже, подружился с призраком и часто подходил к двери, словно приветствуя гостя.
— Что же, надеюсь познакомиться с вашим призраком, — сказал я и прервался на полуслове, так как вдруг что-то упало с потолка, ударило меня по голове с резким стуком детского шарика, затем отскочило на плечо Хаммонда, а оттуда на пол, где пролетело по всей длине комнаты, пока не ударилось о противоположную стену. Борис, прыгнувший за ним с радостным лаем, лег у стенки, видимо, ожидая продолжения игры. Ни Хаммонд, ни я ничего не видели, но он явно видел. Мы обсуждали загадку еще минут десять, а потом отправились спать.
Я был уже полураздет, когда вспомнил, что не запер дверь. Подойдя к ней, я уже собирался повернуть ключ, когда что-то заставило меня приоткрыть ее на несколько дюймов. За дверью никого не было, но, к моему удивлению, я почувствовал, как снаружи дернули ручку, — и дверь закрылась. Я снова и снова пытался открыть ее, поворачивал ручку туда-сюда, запирал и отпирал ее, но не мог сдвинуть. В конце концов я отказался от борьбы и отошел. Через полчаса я предпринял еще одну попытку. Дверь сразу открылась. Я тотчас же закрылся и держал ее запертой до следующего утра.
Было так странно приехать из разоренной Европы, только пытавшейся вновь встать на ноги, и оказаться в стране изобилия, которой была Америка в период бума 1927 и 1928 годов, до того, как крах на Уолл-стрит обрушил состояния, словно карточный домик[268]. Развлечения достигли своего апогея, который, должно быть, соперничал с золотым веком. Несмотря на Сухой закон, не было недостатка в шампанском или другом спиртном. Нью-Йоркское общество танцевало и развлекалось, как это делало европейское общество накануне войны.
Никогда в жизни я не получал столько приглашений. Вечеринки, обеды, танцы, ужины, вечеринки на яхтах, теннисные вечеринки… всевозможные вечеринки… призраки былого веселья преследуют меня до сих пор! Большинство из них потускнели с годами, но есть те, что всегда останутся со мной из-за дружбы, о которой они напоминают.
Я любил бывать в доме Кирсли Митчелла, недалеко от Филадельфии. Никогда не забуду одну вечеринку, которую они устроили в разгар зимы — и поверьте мне, зима в Филадельфии — не шуточная. В тот вечер на ужин пригласили шестьдесят гостей, но прибыла только треть от этого числа, двадцать бесстрашных душ, которые преодолели снегопад, длившийся в течение последних трех дней. Ни машины, ни экипажи не могли подъехать к дому, ибо вдоль дорог лежали сугробы глубиной в пять-шесть футов. У некоторых гостей были сани, остальные пришли пешком и появились буквально промокшими насквозь. Многие из них сели за обед в одолженных шалях и халатах, в то время как их собственная одежда сушилась, а одну бедную даму так одолел холод, что пришлось уложить ее в постель, напоить виски и окружить грелками… Весь вечер шел снег, в результате чего в темноте на дорогах стало очень опасно, и
