В другой раз к нам принесли совсем молодого мертвого французского солдата без затылка. Полчерепа и мозги были сорваны осколком гранаты. Черепная чашка была точно вымыта, кости белели, но красивое лицо француза было удивительно спокойно.
В госпитале не было своих инструментов, и поэтому врачи пользовались полковыми инструментами старой системы. Хирургические ножи скоро притупились от множества произведенных ими операций, но наточить их было негде и врачи даже не знали, где можно было бы найти мастера, во время бомбардировки. Куковеров был в отчаянии. Китайцы усилили канонаду, гранаты ежеминутно гудели над городом, и каждую минуту мы ожидали новых раненых. Узнав о затруднении наших врачей, сестра Люси забрала ящик с инструментами и объявила, что она не вернется до тех пор, пока инструменты не будут отточены. Мы стали уговаривать ее не рисковать жизнью и переждать, когда выстрелы успокоятся, тем более что едва ли можно было найти охотника точить инструменты в такие тяжелые часы.
– Наши раненые не могут ждать! – ответила она и, не обращая никакого внимания на наши увещания, скрылась в улице, грохотавшей от гранат, разбивавших стены и крыши.
Через час томительного ожидания сестра Люси вернулась в госпиталь, целая и невредимая, в сопровождении храброго итальянца-парикмахера, который имел свою мастерскую на берегу Пэйхо, пробитую гранатами. Эта удивительная женщина не только разыскала итальянца в опустевшем городе, но даже сумела уговорить его прибыть в госпиталь под гремевшими выстрелами, чтобы наточить все инструменты, во имя помощи раненым.
Ночь. В госпитале тишина. Огни все потушены. Измученные раненые и утомленные врачи – все спят. Только черные тени с огоньками скользят между палатами – это монахи обходят раненых и кому подают воды, кому поправляют койку.
Под сводами храма темно, как в пещере. Керосиновая лампа прикручена и освещает только стол, лежащие на нем бинты, марлю, вату и воду. Весь каменный пол храма застлан циновками и одеялами. Всюду лежат раненые русские, французы, аннамиты и японцы. Нет больше места для других раненых. Кто может – спит. Из ослабевшей страдальческой груди срывается стон и теряется во мраке и вышине храма.
В саду тихо. Только слышен трепет листьев акации или плюща. Иногда шелестит и звенит залетевшая шальная пуля китайца. По временам доносится монотонное жужжание, точно похоронное пение. Так молятся китайцы-христиане, которые сотнями собраны в соседних подвалах и флигелях, мужчины отдельно от женщин. Стоя на коленях или лежа плашмя на жестком холодном полу в грубой и бедной одежде, старики, старухи и дети, покорные воле Небесного Владыки, молятся только о том, чтобы Он дал им умереть вместе с их учителями-христианами и всех их переселил в Свое блаженное Небо.
Неистовый крик заставил всех спавших в госпитале встрепенуться. Кто-то кричал отчаянно, упорно, изо всех сил.
Доктор Куковеров, спавший, как и все врачи, полуодетый, вскочил с постели, захватил пузырек с морфием и побежал на крик.
Кричал один несчастный солдат, которому недавно ампутировали всю ногу. В тот день его перевязывали и дали выпить стакана два шампанского, так как он был очень малокровен и худосочен. Вероятно, страдания и вино подействовали на его рассудок, и он стал орать как помешанный, выпялив глаза и довольный, что его крик привел к нему его мучителя – доктора, сестру Люси и монахов и произвел такой переполох. Чем больше его успокаивали, тем сильнее он кричал и разбудил всех раненых.
Куковеров вспрыснул ему в бок морфия, но солдат не успокаивался. Доктор рассердился и ушел со словами:
– Да пусть себе кричит. Когда охрипнет – перестанет.
Все ушли. Тяжело было слышать резкий безумный безостановочный крик. В комнате у солдата осталась только сестра Люси. Она села на кровать, обняла голову безногого солдата и начала успокаивать его по-французски. Затем она стала повторять те немногие русские слова, которые знала:
– Да? Нет? Хорошо! Хорошо! Папа! Мама!
Дикий солдат, может быть, никогда еще не знавший ни одного женского привета, заслушался этих волшебных слов, которые веяли на него чем-то родным и знакомым, глядел в упор своими сумасшедшими глазами на добрые глаза сестры, успокоился, замолк и уснул.
Женская ласка оказалась сильнее морфия. Дикость русского солдата сдалась перед нежностью изысканной парижанки, которая была, быть может, первой и последней женщиной, приласкавшей безногого.
Меткие гранаты
Когда пули стали слишком часто попадать в стены и окна госпиталя и на стеклянной веранде, где мы обедали, было побито несколько стекол, так что опасно было оставаться во втором этаже, – мы перебрались в первый этаж, где спали и обедали. Наверху продолжали жить обе бесстрашные сестры Люси и Янченко, признававшие судьбу и не признававшие ни китайских пуль, ни китайцев.
В воскресенье 25 июня, около 11 часов утра, когда врачи сидели в одной из нижних комнат за завтраком, я поднялся наверх на веранду, чтобы найти свой тропический шлем.
В этот день китайцы усилили канонаду по французской концессии и несколько гранат прожужжали над госпиталем. Наверху неприятно было оставаться. На стенах и на полу видны были зазубрины от пуль, пробивших окна и залетевших в комнаты.
Не найдя шлема, я поспешил спуститься вниз на крыльцо, выходившее на двор, но услышал взрыв и почувствовал сотрясение воздуха. Что-то на меня сверху посыпалось и попадало. Я естественно схватился за голову.
Прислуга, монахини и врачи повыскакивали из госпиталя. Все были в переполохе:
– Что случилось? Куда попало? – воскликнули на разных языках.
Китайский снаряд попал в одну из комнат второго этажа. Из пробоины выбивались клубы дыма.
Мичман Глазенап, бывший случайно в госпитале, и другие более храбрые мужчины бросились наверх, чтобы узнать, что горит. Желая быть храбрым, я тоже поднялся вслед за другими. Граната пробила подряд три комнаты. В третьей из них граната разорвалась. Осколки стали и кирпича поломали и разрушили все что было по пути: железные постели, умывальники, шкапы, зеркала, двери, пробили пол третьей комнаты, проникли в нижний этаж и на веранду. Все комнаты были наполнены удушливыми сернистыми газами. К счастью, ничто не горело. Все было покрыто серою пылью. Под обломками я, наконец, нашел мой пробковый шлем, который прекрасно выдержал действие китайской гранаты.
Мы знали, что китайцы любили стрелять по одному направлению, и со страхом ждали второй гранаты. Она не замедлила и ударила во второй этаж дома монахинь, в их спальни.
Мы бросились к монахиням. Третий удар был еще ниже и ближе. Граната залетела в кладовую с припасами и разорвалась в монастырской столовой. Из открытых окон валил дым.
