Ознакомительная версия. Доступно 16 страниц из 104
Русские источники в чем-то сходятся с показаниями Будила, а в чем-то им противоречат. Так, «Новый летописец» рассказывает о сдаче поляков следующее: «Наутро же полковник Струе с товарищами Кремль город сдали. И Струса взяли в полк к князю Дмитрию Тимофеевичу Трубецкому со всем полком его. Казаки же весь полк его перебили, немногие остались. Полк Будилы взяли в полк князя Дмитрия Михайловича Пожарского, и их послали по городам, ни одного не убили и не ограбили из них».[237]
Выходит, судьбы тех, кто вышел к Трубецкому, и тех, кто вышел к Пожарскому, резко отличаются. Не стоит идеализировать картину. Вероятно, даже в полках Дмитрия Михайловича полной безопасности пленникам обеспечить не смогли. А уж тем более в местах, куда их отправили из-под Москвы: на отдаленные области власть Пожарского не распространялась. С другой стороны, даже те, кто попал в таборы Трубецкого, в менее дисциплинированную среду, вряд ли полегли все до единого. Сам-то Струсь, пребывая у Дмитрия Тимофеевича, сохранил доброе здравие. Полковник еще вернется на родину, еще помашет саблей…
Общий итог нетрудно увидеть: выход к отрядам Пожарского давал гораздо больший шанс уцелеть, нежели выход к войскам Трубецкого.
Взглянем на другие свидетельства — та же картина! Автор Пискаревского летописца уверен, что поляков не перебили, а разослали «по дальним городам».[238] Видимо, на высылку отправилось весьма значительное количество пленников. Князь Семен Шаховской сообщает: Струся крепко охраняли, других неприятельских офицеров и рядовых бойцов также содержали под стражей в Москве; только часть пленных переправили «во окрестныя грады». Князь уверен, что никто из поляков не пострадал[239]. Другой книжник пишет вполне определенно: «Помощью всемогущего Бога и молитвами Пречистой Его Матери и московских чудотворцев Петра, Алексея, Ионы и всех святых молитвами Московского государства бояре со смольнянами и воинами других городов царствующий город Москву взяли и поляков и литовцев побили и в плен захватили». Иными словами: часть кремлевского гарнизона, как это ни печально, перебили, другая же часть сохранила жизнь в плену.[240]
Но самое ценное свидетельство оставил Арсений Елассонский. Оказавшись в какой-то степени «над схваткой», не будучи врагом ни русским, ни полякам, он более всех мог проявить беспристрастность в таком вопросе. Грек пишет: «Великий… староста Струсь, остававшийся во внутренней крепости с немногими солдатами, попросил о мире под тем условием, чтобы они не предавали смерти ни его, ни находившихся с ним. Великие бояре и князья, смилостивившись, выслушали их просьбу, и, отворивши ворота крепости, оба великие боярина с русскими солдатами вошли внутрь центральной крепости и в царские палаты. Старосту Струся они вывели из большого дома царя Бориса и заключили его в метохе святого Кирилла, а капитана Симона Харлампиевича — в келлии великого Чудовского монастыря, остальных же [товарищей их] отправили в ссылку по городам России для сохранения и для обмена на бояр, посланных к великому».[241] Выходит, руководство земцев подошло к сдаче поляков с большим прагматизмом: их постарались оборонить от лютой смерти, чтобы впоследствии обменять на своих, оказавшихся в томлении у поляков.
Если дело обстоит именно так, то оба воеводы, и Пожарский, и Трубецкой, должны были очень постараться, защищая кремлевских сидельцев. Но первому из них это удалось в большей степени, а второму — в меньшей.
Ведь даже очень дисциплинированных солдат трудно удержать от беззакония, когда они видят своих товарищей в чанах на засолке…
Кремль пал 26–27 октября 1612 года. «На память святого великомученика и чудотворца Димитрия Солунского», — добавляет благочестивый московский книжник, видя промыслительную связь с именами обоих русских полководцев: Дмитрия Трубецкого и Дмитрия Пожарского. Для двух земских воинств победа над иноплеменным врагом означала нечто гораздо большее, нежели простой военный успех. Она воспринималась как милость, поданная силами небесными. В ней видели мистический смысл и славили в первую очередь не полководцев за их воинское искусство, а Пречистую Богородицу за Ее великое благоволение.
1 ноября оба ополчения совершили крестный ход с иконами и молитвенными песнопениями. Люди Трубецкого шли от Казанского храма за Прокровскими воротами, а люди Пожарского — от церкви Иоанна Милостивого на Арбате. Московское духовенство присоединилось к ополченцам. Первенствовал среди священнослужителей Дионисий, архимандрит Троице-Сер-гиевский. Две колонны сошлись у Лобного места, и тогда им навстречу вышел из Кремля архиепископ Арсений в окружении иереев, с чудотворной иконой Богородицы Владимирской в руках. Армия победителей отслужила благодарственный молебен Пречистой.
Тогда и миновал пик Великой Смуты. Русский корабль начал понемногу сходить с рифов.
Капитуляция Струся имела продолжение, о котором редко упоминают в популярной и даже научной литературе.
Король Сигизмунд III все-таки явился с войском, дабы заявить польские права на русский престол. Струся, должно быть, посетила великая досада: всего-то десяти дней не дотянул он до королевского прихода! Впрочем, вероятно, еще десять дней, и земцы вошли бы в Кремль не как в крепость, а как на кладбище.
Арсений Елассонский упрекает Сигизмунда за промедление: «Спустя немного времени, 6 ноября, прибыл в пределы России лично великий король с сыном своим Владиславом, с многими воинами и боярами; с ним прибыли и патриарх Игнатий и многие русские бояре, полагая, что Москва находится в руках его войска, — чтобы короновать сына своего царем Москвы и всей Руси, но тщетно было [его] намерение, потому что он раньше должен был делать это, не полагаясь на ум свой [по пословице]: и быстрота приносит пользу. Итак, русские, услышавши о прибытии короля, заперлись по городам, по непроходимым местам и деревням, и ни один не встретил прибытие короля и его сына. Увидевши это, великий король сильно был огорчен и недоумевал, что делать, потому что воины его не только страдали от голода, но и от русских, которые каждый день захватывали их и убивали мечом. Великий король, увидав непокорность русских, пришел в большой страх, и, со всею силою своею и воинами попытавшись овладеть одною небольшою крепостью, по имени Волоколамск, потерпел дважды и трижды великое поражение, и из его войска пали многие не только поляки, но и немцы и венгры. Находившиеся в крепости русские захватили пушки и большую добычу. Увидавши это, великий король, убоявшись большего, удалился назад. Быстро, с великим стыдом, сам и сын его и находящиеся с ним возвратились в Польшу, говоря друг другу: «Если такая и ничтожная крепость не была взята нами и оказалась столь крепкою и одержала над нами великую победу, то, следовательно, как мы пойдем в другие большие, сильные и известные крепости». Итак, великий король и его свита успокоились; и возвратился он домой со всем войском, питая в сердце своем сильное негодование и большую вражду против великой России».[242]
Ознакомительная версия. Доступно 16 страниц из 104
