Пришлось подумать о том, где оставить ордер на обыск. Его следовало разместить на виду. Однако, если положить документ на видное место, его мог увидеть любой случайный прохожий и унести с собой. Я же не хотел, чтобы представители защиты обвинили меня в том, что мы якобы не выполнили все формальности. И в конце концов положил ордер на одну из полок под самой крышей автобуса. Его можно было увидеть, подняв голову.
По полу автобуса разбросана одежда: завал, по крайней мере, в фут высотой. Позже я узнал, что, где бы ни остановилась “Семья”, одежду они держали в одной общей куче. Когда требовалось что-нибудь надеть, люди рылись в ней, пока не натыкались на подходящий предмет. Опустившись на четвереньки, я последовал их примеру, надеясь найти одежду с кровавыми пятнами и обувь: на крыльце дома по Сиэло-драйв остался отпечаток окровавленного каблука. В нем была небольшая выемка, которую можно было бы сопоставить с каблуком ботинка, который я надеялся обнаружить здесь. Я нашел несколько пар, но ни один каблук не имел этой отметины. И, когда Джо Гранадо провел бензидиновый тест одежды на следы крови, результаты также оказались отрицательными. Впрочем, я распорядился собрать всю кучу и отвезти в Лос-Анджелес: быть может, специалисты ОНЭ сумеют хоть что-нибудь найти в лаборатории.
В автобусе я также наткнулся на стопку из восьми или десяти журналов, половина из которых были “Нэшнл джиогрэфик”. Просматривая их, я натолкнулся на нечто любопытное: даты выхода каждого журнала лежали в промежутке с 1939 по 1945 год, и в каждом из них имелись статьи о Гитлере. В одном также были фотографии Роммеля и его африканского корпуса.
Но ничего больше мы не обнаружили. Казалось, обыск мало что дал в смысле улик, подходящих для представления в суд. Однако я не терял оптимизма: в руках полиции оставались вещи, захваченные в ходе рейдов, и мне не терпелось внимательно осмотреть их.
На обратном пути в Индепенденс мы заглянули в “Одинокую сосну”. Потягивая пиво с офицерами, я услышал замечание Сартучи, что они с Патчеттом беседовали с Мэнсоном в городе несколько недель тому назад и задавали ему вопросы об убийствах Тейт и Лабианка. На следующий день я упомянул об этом в телефонном разговоре с лейтенантом Хелдером и спросил, не сохранился ли рапорт об этой беседе. Хелдер был потрясен; он не имел представления о том, что кто-то из ДПЛА хоть раз говорил с Мэнсоном. Это впервые показало мне, что следователи по делам Тейт и Лабианка работали хоть и совместно, но далеко не рука об руку.
У Хелдера появились кое-какие новости. Впрочем, не очень хорошие. Сержант Ли провел баллистическое исследование пуль 22-го калибра, найденных нами на ранчо Спана: ни одна не совпала с пулями, обнаруженными в доме 10050 по Сиэло-драйв.
Я не собирался так легко сдаваться. Требовалось устроить более тщательный обыск на ранчо Спана.
Ту ночь мы вновь провели в “Виннедумайе”. Поднявшись пораньше на следующее утро, я прошел до здания суда пешком. Я уже забыл, какой вкус у свежего воздуха. О том, что деревья и трава тоже имеют свои запахи. В Лос-Анджелесе нет запахов, сплошной смог… В паре кварталов от суда я встретил двух девушек — одна с ребенком на руках. Повинуясь мгновенному импульсу, я спросил: “Вы, случайно, не Сэнди и Пищалка?” Они признались, что так и есть. Я назвал себя и сказал, что хотел бы поговорить с ними в кабинете окружного прокурора в час дня. Девушки сказали, что придут, если я куплю им немного конфет. Я пообещал.
В своем кабинете Фоулз открыл папки с досье и передал мне все, что у него было накоплено на “Семью” Мэнсона. Сартучи занялся фотокопированием.
Просматривая документы, я наткнулся на упоминание фамилий Крокетта и Постона: “Помощник шерифа округа Инио Дон Уард говорил с двумя старателями в Шошоне и имеет запись этой беседы”. Я и сам собирался поговорить с этими двумя, но наверняка сэкономил бы время, если вначале послушал бы запись, так что я попросил Макганна связаться с Уардом и раздобыть ее.
Там был также рапорт, составленный Калифорнийским дорожным патрулем 2 октября 1969 года, в котором говорилось: “Помощник Деннис Кокс имеет карту РП Д на подозреваемого Чарльза Монтгомери, 23 года (род. 12.02.1945)”. Рапорт о полевом допросе — это карточка размером 3 на 5 дюймов, которую заполняют всякий раз, когда на улице останавливают человека и задают ему вопросы. Я хотел взглянуть на эту карточку: мы все еще очень мало знали о Тексе, который не был арестован в ходе рейдов на обоих ранчо, Спана и Баркера.
Перелистав большую стопку документов, я занялся уликами, собранными во время рейда 10–12 октября. Позже Гранадо исследовал ножи на следы крови: ответ отрицательный. Кусачки были большими и тяжелыми. Было бы не просто вскарабкаться с ними на столб; впрочем, они могли быть единственными в наличии. Я передал их офицерам ОНЭ для сравнительных срезов телефонных проводов усадьбы Тейт. Ботинки без характерной выемки на каблуке; я отложил их в сторону для ОНЭ. Проверил маркировку на всех предметах одежды; ряд женских вещей, теперь очень грязных, был некогда приобретен в весьма дорогих магазинах. Я также распорядился отправить их в Лос-Анджелес для изучения. Еще я хотел, чтобы на них взглянули Винифред Чепмен и Сьюзен Стратерс: не принадлежала ли одежда Шарон Тейт, Абигайль Фольгер или Розмари Лабианка?
Пищалка и Сэнди пришли вовремя. Перед разговором с ними я провел небольшое исследование и, хотя информация была отрывочной, уже знал, что обе родились в Южной Калифорнии и происходят из довольно состоятельных семейств. Родители Пищалки жили в Санта-Монике; ее отец конструировал самолеты.
Родители Сэнди развелись, но затем поженились вновь; отец был биржевым брокером в Сан-Диего. По словам ДеКарло, когда Пищалка влилась в “Семью” где-то в начале 1968 года, то владела примерно 6 тысячами долларов в акциях, которые продала, чтобы отдать деньги Мэнсону. Теперь они с ребенком жили на пособие. Обе девушки в свое время поступили в колледжи, которые затем бросили. Пищалка посещала лекции в “Эль Камино джуниор колледж” в Торрансе, Сэнди — университет Орегона и Калифорнийский университет в Сан-Франциско. Как я выяснил позднее, Пищалка была одной из первых участниц “Семьи”, связав свою судьбу с Мэнсоном всего через несколько месяцев после его выхода из тюрьмы в 1967 году.
Эти две девушки были первыми членами “Семьи”, с которыми я говорил, не считая ДеКарло, который в лучшем случае лишь отчасти может считаться участником этой группы, — и я сразу же отметил выражения их лиц. Они словно бы излучали внутреннее спокойствие. Я уже видел подобных людей — истинных верующих, религиозных фанатиков, — это зрелище одновременно шокировало и внушало уважение. Казалось, уже ничто не может вывести их из себя. Они почти постоянно улыбались, что бы я ни говорил. Для них не существовало вопросов; на любой у них уже имелись ответы. Никакого смысла в дальнейших поисках; они уже нашли, что искали. Истину. И эта истина гласила: “Чарли есть любовь”.
