на меня, затем медленно ответил:
– Мне кажется, что тебе не нужно пиво, сынок. Мне кажется, тебе нужен парикмахер.
Вот дерьмо, подумал я, как раз этого мне не хватало.
– Длинные волосы – это противозаконно? – спросил я.
– У тебя есть алкогольная карточка? – спросил бармен, игнорируя мой вопрос. Строго говоря, когда в Пенсильвании вам исполняется двадцать один год, вы должны подать заявление на получение личной карточки Комиссии по контролю за оборотом спиртных напитков, но я никогда не утруждал себя её получением, потому что она стоила четыре доллара, а у меня и так уже было два удостоверения личности.
– Нет, – ответил я, – но у меня есть служебное удостоверение Корпуса морской пехоты и водительские права. – У меня было удостоверение, потому что технически я всё ещё числился в неактивном резерве до апреля 1972 года; все призывные контракты составлялись сроком на шесть лет и должны были выполняться в той или иной комбинации действительной службы, активного резерва и неактивного резерва. Я достал обе карточки из бумажника и опустил на барную стойку.
– Ну, это, должно быть, фальшивка, – сказал бармен, беря в руку служебное удостоверение. – Не может быть, что парень на этом фото ты. Смотри какая у него отличная стрижка. – Он показал карточку близсидящим посетителям. – Он совсем не похож на тебя.
К этому времени остальные посетители начали обмениваться комментариями между собой, достаточно громкими, чтобы я их слышал.
– Какая красотка, разве нет?
– Интересно, на киске у неё столько же волос?
– Это не тёлка. Это жополиз.
Я чувствовал, как моё лицо краснеет от гнева, и мне пришлось приложить усилие, чтобы сдержаться, так что я просто стоял там, пока бармен изучал водительские права.
– На них нет фотографии. Всё, что я знаю, они могут быть украденные.
– Я их не крал, – сказал я, моё лицо и шея напряглись. – Они мои.
Несколько посетителей охнули и ахнули в притворном удивлении. Бармен снова взглянул на права, пока посетители сидели в последнем предвкушении.
– Извини, сынок, не могу тебя обслужить без алкогольной карточки. – Он расплылся в широкой улыбке, и все в баре «Мэйфлауэр» разразились смехом.
К этому времени у меня всё внутри горело, но я забрал документы и молча направился к двери. Затем кто-то очень громко произнёс: «Эй, малышка, почему бы тебе не направить стопы через дорогу в парикмахерскую Энди и не постричься? Я заплачу».
Я остановился и резко обернулся.
– Почему бы тебе не пойти и не трахнуть себя в задницу? – сказал я. В заведении снова воцарилась тишина, за исключением музыкального автомата, и мужчина начал подниматься со своего места. – Вот так ублюдок, иди сюда и мы быстро узнаем, жополиз я или бывший сержант морской пехоты. – Мужчина продолжал стоять, но не сдвинулся с места. – Ну же, ублюдок! Ты же не боишься жополиза, а? – Я двинулся в его сторону. – Смелее, ты кусок говна!
– Хватит, мистер, – сказал бармен, подняв руку и указав на меня пальцем. – Лучше убирайся отсюда, пока я не вызвал копов.
– О, да, вызывай копов! – выкрикнул я. – Сколько вас тут, десять против одного? Ага, давай, вызывай полицию. Ссыкуны. Бесхребетные твари. Крутая у вас тут компания балаболов, да? Давай, начинай, – сказал я, мой голос теперь был низким и угрожающим, я выставил руки перед собой и несколько раз взмахнул ими в приглашающем жесте, сделав ещё несколько шагов вперёд. – Поганые членососы. Ну! Давайте потанцуем.
Никто не пошевелился, кроме бармена, который потянулся к телефону и начал набирать номер, не спуская с меня глаз. Я задумался. Кто же мог появиться? Шеф Неллис? Я вспомнил одну ночь дюжину лет назад, когда Джефф Элисон, Ларри Кэрролл и я запустили тремя сырыми яйцами в окно патрульной машины шефа, и он гнался за нами по задворкам Перкази, его грузное тело болталось в нескольких направлениях одновременно. Он вытащил пистолет и его предупреждение «Стой, а то буду стрелять!» было встречено взрывом издевательского детского смеха, когда мы перелезали через заборы, через которые ему было легче пролететь насквозь, чем перелезть. А потом я вспомнил тех суровых, безжалостных копов в Вашингтоне. Времена изменились, подумал я. Может быть, в этот раз шеф Неллис действительно выстрелит.
«И это те люди, ради которых я поехал во Вьетнам», – подумал я.
– Вы того не стоите, – сказал я, развернулся и ушёл.
37
Эти козлы! Эти поганые отбросы! Эти высокомерные, кровожадные лжецы! Эти… Эти… – Христос на Небесах! Я больше недели прокручивал это в голове, и всё ещё не мог подобрать достаточно мерзких слов, чтобы описать их. Недостаточно было даже того богатого словарного запаса, который я выучил в морской пехоте. В масштабы предательства невозможно было поверить – если только это не было правдой; всё было ясно, как день – неизбежное, возмутительное, непристойное предательство. Когда я ехал на запад через Лесное озеро к бескрайним канадским прериям, мне хотелось просто продолжать ехать вечно.
Мой второй курс в Свортморе закончился на шесть недель раньше. Диди уехала обратно в Калифорнию решать свои собственные проблемы – проблемы, о которых она иногда туманно упоминала, но никогда не рассказывала. Возможно, она устала от Востока, устала от Свортмора, устала от… не знаю, от чего, но в этот раз она ушла навсегда, – так она сказала. В некотором смысле я испытал облегчение. Сочетание её любящей нежности и постоянных отказов превратилось в своего рода безумие. Я снова вернулся к строительству плавательных бассейнов.
Затем, в конце июня, благодаря человеку по имени Дэниел Эллсберг, Документы Пентагона72 увидели свет; я купил «Нью-Йорк Таймс» и приступил к чтению.
Это было путешествие по нечестивому дому ужасов, где все худшие страхи и самые мрачные кошмары внезапно стали реальностью, суровой, холодной и неизменной; где на все самые неприятные вопросы, которые впервые возникли на рисовых полях и в джунглях Вьетнама, внезапно были даны ответы в самых резких и безжалостных выражениях; где всё, во что я верил в течение восемнадцати лет и за что отчаянно пытался уцепиться ещё в течение четырёх лет хаоса и разрушения, внезапно превратилось в прах – такой плотный, что едва можно было дышать, горький, сухой и удушающий.
Ошибка? Вьетнам – это ошибка? Бог мой, это была расчётливая, преднамеренная попытка грубой силой придать миру
