границам с Португалией – главному союзнику националистов. С самого начала Антониу де Оливейра Салазар позволял мятежникам использовать португальскую территорию для связи между северной и южной частями националистской зоны[655]. Но теперь открывался доступ к прямой португальской помощи. Вот почему Франко решил прежде бросить войска в провинцию Бадахос, а не сразу из Севильи идти на Мадрид через Сьерра-Морену, Кордову и Ла-Мангу[656][657].
Четырнадцатого августа генерал Мигель Кампинс, бывший когда-то другом Франко и его заместителем по военной академии в Сарагосе, предстал перед трибуналом в Севилье по обвинению в «бунте». Председательствовал на трибунале генерал Хосе Лопес Пинто. Кампинса приговорили к смертной казни и 16 августа расстреляли[658]. Его преступление состояло в том, что он отказался подчиниться приказу Кейпо от 18 июля о введении военного положения в Гранаде и опоздал на два дня в присоединении к восстанию. Франко не смог помешать Кейпо де Льяно расстрелять Кампинса. По воспоминаниям двоюродного брата Франко, Кампинс хотя и отказался выполнить приказ Кейпо, телеграфировал Франко о своей готовности встать под его начало. Франко написал Кейпо несколько писем, прося его проявить милосердие к Кампинсу. Кейпо просто рвал их, а Франко не стал слишком настаивать, опасаясь нарушить единство в лагере националистов[659]. По воспоминаниям сестры Франко, Пилар, он был крайне удручен смертью своего друга[660]. Решимость Кейпо казнить Кампинса несмотря на просьбы о помиловании, отражает и его жестокий характер, и старую неприязнь к Франко. Франко отомстил Кейпо в 1937 году, когда проигнорировал просьбы Кейпо помиловать его друга, генерала Доминго Батета, которого приговорили к смерти за то, что он выступил в Бургосе против мятежа[661].
Пока шел суд над Кампинсом, Франко сделал хитрый ход, который поднял его акции в глазах испанских правых. Пятнадцатого июля в Севилье, стоя рядом с Кейпо, он объявил о решении принять монархический красно-желто-красный флаг. Кейпо проглотил пилюлю, не желая привлекать внимание к своим республиканским настроениям. С генералом Молой, который всего пару недель назад прогнал наследника престола, даже не удосужились об этом посоветоваться. С тяжелым сердцем генерал Кабанельяс подписал две недели спустя декрет Хунты национальной обороны об использовании монархического флага[662]. Франко удалось представить себя в глазах консерваторов и монархистов в качестве единственно надежного лица среди верхушки мятежных генералов. Это было явным свидетельством того, что, пока другие думали только о будущей победе, Франко копил политический капитал.
Мола и Франко вообще разительно отличались друг от друга не только по своим политическим взглядам, но и по темпераменту. По словам секретаря Молы, Хосе Мариа Ирибаррена, «Мола не был холодным, невозмутимым, непроницаемым генералом. Это был человек, лицо которого отражало переживания данного момента, а напряженные нервы восставали против препятствий»[663]. Мола, казалось, нисколько не заботился о собственной безопасности, ходил по Бургосу один, без сопровождения, переодевшись в гражданскую одежду. В его штаб-квартире было полно всякого люда, приходившего туда в любое время[664]. Кейпо де Льяно тоже спокойно относился к наплыву посетителей. Франко же, напротив, имел телохранителя и ввел строгие меры безопасности в своей штаб-квартире. Посетителей тщательно обыскивали, а во время интервью и бесед дверь кабинета распахивали настежь и охранник наблюдал за происходящим там[665].
Те, кого он принимал, видели перед собой отнюдь не грозного полководца. Повадки Франко, его глаза, мягкий голос, внешнее спокойствие многим давали основание усматривать в нем нечто женственное. Джон Уайтекер, известный американский журналист, описывал Франко так: «Низкого роста, руки как женские и всегда влажные. Очень робкий, всегда настораживается, вступая в разговор. Голос резковатый и высокий, что несколько странно при его манере говорить тихо, почти шепотом»[666]. Женственность в его внешности часто отмечали его почитатели. «Глаза являются самой примечательной частью его лица. Они типично испанские – большие, сияющие, с длинными ресницами. Обычно они несколько задумчиво улыбаются, но я видел в них сверкание решимости, и мне говорили, хотя я сам этого и не видел, что, когда он приходит в бешенство, они могут быть холодными и жесткими как сталь»[667].
Нелегкими были переговоры Франко в Севилье с Кейпо де Льяно, который с трудом скрывал свое пренебрежение к человеку, стоявшему ниже него в табели о рангах. Мола, напротив, находился с Франко в хороших отношениях[668]. В середине августа немецкий агент прислал адмиралу Канарису сообщение из штаба Франко. Из него явствует: хрупкий «галисиец» укрепляет свои позиции и оправдывает опасения приверженцев Молы насчет того, что 11 августа тот пропустил Франко вперед. В своем сообщении агент делает вывод, что германская помощь испанцам должна направляться через Франко[669]. Мола по-прежнему признавал приоритет Франко в вопросах иностранных поставок вооружений и преимущество его войск в боевой подготовке. Их переписка в августе показывает, что Франко выступал в качестве распорядителя щедро поступавшей к нему финансовой помощи и зарубежного военного снаряжения. Франко гордился тем, что если бы он не обеспечивал своевременную оплату военных поставок, то мало чего добились бы националисты. Он мог себе позволить заказать самолеты и для Молы[670].
Шестнадцатого августа Франко в сопровождении Кинделана прилетел в Бургос. Мола не мог, конечно, не заметить, с каким необыкновенным восторгом местное население встречает его товарища. Архиепископ устроил торжественную службу в кафедральном соборе[671]. В тот же вечер во время ужина Франко буквально лучился оптимизмом по поводу хода военных действий. Единственным поводом для беспокойства, о чем он упомянул в разговоре с Молой, было отсутствие известий от жены и дочери[672]. После ужина Франко и Мола на несколько часов заперлись вдвоем. Хотя никаких решений они не принимали, обоим было ясно, что эффективное ведение войны требует единого военного руководства[673]. Было также ясно, что необходимо какое-то подобие центрального дипломатического и политического аппарата. Франко и его маленький штаб работали не покладая рук, чтобы обеспечить бесперебойное материально-техническое снабжение из-за рубежа. Бургосская хунта, имевшая обыкновение заседать поздно по вечерам и ночью, тоже была завалена делами[674]. Учитывая монополию Франко в контактах с немцами и итальянцами и безостановочное наступление его африканских колонн, Мола, должно быть, понимал, что передача Франко полной власти, по существу, неизбежна. Штаб Франко блефовал, вовсю убеждая немцев, что победа в Эстремадуре сделала Франко несомненным главнокомандующим. «Главнокомандующим» называли его португальские и некоторые другие иностранные газеты – предположительно на основе информации, поставляемой из штаб-квартиры Франко. Португальский консул в Севилье называл Франко с середины августа не иначе как «верховным главнокомандующим испанской армией»
