Блатной: Блатной. Таежный бродяга. Рыжий дьявол - Михаил Дёмин

– Сгинь, мерзавец.

– Но почему? – уперся Гоги. – За что? На каком основании?

– Не шуми, – предупредили его блатные, – кончай базарить! Ты свою вину сам знаешь.

– Ничего не знаю, – заявил Гоги, – никакой моей вины нету. А за чужую болтовню я не ответчик.

– Значит, не уйдешь?

– Нет. А если я в чем грешен – пусть докажут…

И вот тогда поднялся из-за стола Абрек. Он встал, вертя в пальцах вилку, небрежно поигрывая ею. Подошел к несчастному этому парню и вилкой проткнул ему глаз. Проткнул и вырвал, и потом, посолив этот глаз, невозмутимо сжевал его, съел, запив бокалом терпкого цинандали…

Все это я вспомнил сейчас и повторил:

– Представляю, что он сделал с этим Саркисяном!

– Все лицо ему искромсал ножом, – сказала, нервно закуривая, Марго. – Смотреть было жутко.

– Так… И куда ж вы его потом дели?

– В том подвале есть котельная. Понимаешь? Пришлось его в топку бросить, чтоб никаких следов…

– О, черт возьми, – проговорил я, содрогаясь. – О, черт, что за проклятый мир? Куда я попал? Теперь и Хасана эта участь ждет… Да плевать на все его подлости!

– Не психуй, – жестко сказала Марго и рывком загасила о стол сигарету. – Об этом раньше надо было думать. Ты ведь сам все затеял! И участь свою выбрал сам. Кого ж теперь винить?

– Да, да, ты права.

Я почувствовал вдруг усталость, отчаянную и безмерную. На душе стало муторно и нехорошо… Подруга моя сказала правду: я сам был во всем виноват! Я сам избрал такую участь, и пошел на дно, и с каждым днем опускался все ниже и ниже…

Что-то случилось со мною, что-то во мне словно бы надорвалось. Так бывает с туго натянутыми струнами; одно неосторожное движение – и волокна лопаются, звеня.

– Я устал, – сказал я спотыкающимся, тягучим, сонным голосом, – я страшно устал! И вообще, я не знаю, как мне жить дальше… Не знаю… Во всяком случае, так, как сейчас, я жить не могу! Ты понимаешь меня, Королева?

– Понимаю, – ответила она и неожиданно мягко, тепло, почти по-матерински погладила меня по голове. – Понимаю теперь, какой ты есть…

– Это какой же? – самолюбиво дернулся я.

– Ну, ну, не ершись, – сказала она, продолжая поглаживать меня, ворошить мои волосы, – не дергайся попусту! Ты, конечно, мужик, стоящий мужик – это я еще ночью поняла… Для постели ты годишься, а до дела пока еще не дозрел. Есть в тебе эдакая червоточина, как и в этой дуре моей, в Алтыне. Интеллигентность вас губит, вот в чем вся суть! Добренькими хотите быть… А в нашем мире на таких – на добреньких – воду возят. Доброта – как навоз, ею землю удобряют… Ты вот пожалел сейчас Хасана, а он тебя не пожалел бы, нипочем бы не пожалел! И прав был бы по-своему; он старая сволочь, он знает жизнь. А тебя учить еще надо.

Она легонько сжала пальцы и корябнула мне голову, уколола остриями ногтей.

– Ах, еще тебя много воспитывать надо. Всему учить – и делам и любви.

– Но ты ж только что сказала, что для любви я гожусь…

– В общем, да, – усмехнулась она, – талант имеется. А вот выучки пока маловато, ты еще простоват, неопытен. Тонкостей не понимаешь. Ну, ничего, я за тебя возьмусь! Главное, чтоб сила была, остальное приложится.

Так мы долго с ней беседовали. И постепенно я угрелся, отмяк. Волна отчаяния, захлестнувшая меня, опала; стало легче дышать. И я сказал погодя:

– Налей-ка, милая, водочки!

– Вот это другой разговор, – согласно кивнула Марго, – это правильно.

Она быстро собрала на стол, наполнила стопки и затем, поднимая свою, сказала:

– Ну, бывай здоров! – и тут же прищурилась пытливо. – Кстати, как ты себя чувствуешь? Как твой грипп?

– Ты знаешь, – медленно, удивленно проговорил я, – а ведь он, по-моему, прошел.

Грипп и действительно прошел! Сказалась, вероятно, та нервная встряска, которую я нынче днем получил; она явилась лучшим лекарством.

– Шумный выдался у нас денек! – вздохнул я и выпил водку и покосился на разбитое окно; за ним уже клубился вечер, густела и реяла синяя тьма.

Где-то там, в наплывающей ветреной темени, шла сейчас погоня за Хасаном… И, словно бы отзываясь на эту мою мысль, глухо вскрикнула и застонала во сне Алтына.

Она лежала, разметав руки, дыша неровно и трудно. Брови ее были сведены. Под глазами плавились тени. Две морщинки – две горькие трещинки – обозначились в углах запухшего рта.

– Разбуди ее, Марго, – сказал я. – Пускай выпьет с нами.

– Она не пьет, – отмахнулась Марго.

– Совсем не пьет?

– Ни капли. Она же марафетчица! Курит план… Ну, еще и колется иногда… Она и сейчас под марафетом. Я ей снотворное дала – тройную дозу, пусть отлежится, успокоится.

– А ведь хорошая баба, – сказал я, разглядывая спящую, – молодая еще… жалко.

– Баба! – Марго поджала губы. – Была когда-то бабой… А теперь одно только название. Одна видимость. Декорация, как в театре. Понимаешь?

– Не очень… Объясни.

– Ей операцию делали, – понизив голос, уточнила Марго, – вырезали всё, подчистую.

– Как же это с ней стряслось?

– Ну, чудак. Была больная – и запустила… Неужто не ясно? Слава богу, попалась мне вовремя. Я подобрала ее, помню, в сарае, в грязи; она совсем плохая была, уже и ходить не могла.

– Не надо, не надо, – забормотала вдруг Алтына. Умолкла на миг и потом сказала тоненько: – Встретимся в порту.

– Ленинград, наверное, вспомнила, – оглянулась на нее Марго, – родину свою… Она, между прочим, из культурной семьи. Отец у нее известный питерский профессор!

Так узнал я историю грозненской проститутки – Алтыны.

Все началось с марафета.

Впервые она попробовала анашу, когда ей исполнилось шестнадцать лет. В тот год Алтына (тогда ее звали Светланой) приехала из Ленинграда в Ялту, в гости к родственнице своей, к престарелой тетке.

Слоняясь целыми днями по городу, по знойным черноморским пляжам, она вскоре познакомилась с местной уличною шпаной и сдружилась с нею. Стала бывать в притонах. И вот там-то ее научили курить. Ее быстро и многому там обучили…

Старая тетка ее (между прочим, заслуженный педагог, орденоносец, директор районной школы-десятилетки) не заметила в девчонке никаких перемен. Она вообще ничего не замечала до тех пор, покуда не стряслась беда… Светлана исчезла, скрылась из дому и не вернулась больше. Ее сманил и увез с собою одесский уркаган Серега Зверь.

Он гастролировал тем летом в Крыму и случайно – мимоходом зашел в одну из ялтинских портовых